Страница не найдена

​За правильный город: Беседа Ильи Варламова и Варвары Мельниковой

, Люди

Илья Варламов сначала сказал, что уходит, а потом оказалось, что он остаётся, только в новом обличье. Накануне новостей о переезде на хостинг varlamov.ru блогер-фотограф-предприниматель встретился с директором Института «Стрелка» Варварой Мельниковой, чтобы поговорить о медийных активах, которые дарят независимость, выборной кампании, которая оказалась провокацией, и чиновниках, которые в Москве и регионах разные.

Варвара Мельникова: Ты много говоришь о формировании правильного общественного запроса. Зачем надо формировать этот запрос и что значит «правильный»?

Илья Варламов: Если ты хочешь в городе что-то сделать и при этом не наделён властью, то есть два принципиальных пути. Первый — стучать в дверь к чиновнику со своими предложениями. Возможно, он снизойдёт до того, что тебя выслушает. Возможно, ему понравится то, что ты предлагаешь, и, может быть, он, так и быть, это сделает, несмотря ни на свой инстинкт самосохранения, ни на желание серо и незаметно всю карьеру пройти и уйти на заслуженную пенсию, получить 55 роз и набор именных вилок. Это долгий и неблагодарный путь, и многие люди, особенно городские активисты, на этом этапе обламываются, потому что видят полнейшее непонимание со стороны власти, нежелание идти на контакт. Вообще, у нас само понятие чиновника включает в себя то, что инициатива наказуема. Очень мало прогрессивных чиновников, которые хотят что-то менять и развиваться.

Второй путь — это прийти не через дверь, а под окно к чиновнику. И не одному прийти, а с толпой, и сказать: «Чувак, мы хотим велодорожки» или «Мы хотим нормальные, безопасные улицы, нормальную и удобную среду для маломобильных граждан». Чиновнику ничего не останется, как это сделать, потому что инстинкт самосохранения никто не отменял, и здесь не важно его мнение. Когда люди чего-то хотят и чиновник видит, что это нужно сделать для рейтинга, он это сделает.

Первым делом, когда пришёл Собянин и стал мэром, пиарщики прописали ему быстрые шаги, как понравиться москвичам: убрать рекламу, разгрести ситуацию с торговлей и решить вопрос парковок. Во всех дворах начали срочно делать парковки, по ошибке ещё и на Тверской нарисовали разметку, а мы потом «отбивали» это вредительство. «Городские проекты», как общественная организация, действует по второму варианту. Мы формируем у людей правильный общественный запрос, долго и методично объясняем некоторые вещи. Когда только начинали работать, мы говорили, что трамвай — это правильно, а 90 процентов горожан отвечали: «Чувак, он занимает место, он дребезжит». Мы долго объясняли, почему трамвай — это всё-таки хорошо. То же самое когда говоришь, что подземный переход — это плохо, абсолютное большинство людей готово тебя растерзать, сжечь на костре.

— Правильный запрос — это тот, что создаёт мотивацию у чиновника или бизнеса, принимающих решения?

— Политики популисты. Эффективность работы большинства из них измеряется рейтингами. Очень лояльному, честному и эффективному политику с низким рейтингом сделать публичную карьеру сложно. Поэтому ему приходится быть популистом, который обслуживает интересы людей. Когда ему говорят, что подземный переход — это хорошо, то он идёт и копает подземный переход. Ему всё равно, что копать: он может туннель к центру Земли проделать. Газеты пишут, что открыли новый подземный переход, чиновник торжественно разрезает ленточку. Для пущей убедительности начальник ГИБДД ещё выступит. Люди радуются.

Общество Синих Ведерок / фото: Рагулин Виталий / dervishv.livejournal.com

Когда же люди будут знать, что подземный переход — это вредительство, что он не решает проблему, а только её усугубляет, провоцируя людей нарушать правила, делая город менее доступным для маломобильных граждан, политик уже не станет копать эти переходы.

— То есть это вопрос правильного информирования и просвещения?

— Конечно. У людей должен быть запрос на определённое качество жизни, на хорошую городскую среду, на удобный город. Многие были в Европе. Большинство на интуитивном уровне понимает, что там хорошо, а у нас нехорошо. Но смысл в том, что оно и не должно понимать это на сознательном уровне. То есть ты не должен знать, что и как влияет на твоё здоровье, — это врач объясняет, и после этого ты уже ешь правильные продукты, делаешь правильные упражнения. То же самое и с городом: архитектор, общественные организации или ещё кто-то должны объяснить, какой должен быть правильный город.

— А у тебя есть понимание того, какой он — правильный город?

— Если совсем коротко, то это в первую очередь правильно расставленные приоритеты. Если мы говорим про европейский город, то приоритет — город для пешехода.

— Нет, подожди. Давай возьмём любой российский город.

— Например, Москва. В правильной Москве у нас правильно расставлены приоритеты. Главное — это человек-пешеход, то есть это хорошая пешеходная инфраструктура, доступность города для маломобильных граждан, удобные общественные пространства. Потом в нём идут велосипеды, потом — общественный транспорт и в самом конце — автомобиль.

Подземный переход / Фото: Виталий Шептухин

В неправильной, сегодняшней Москве, пирамида перевёрнута. Тут можно просто посмотреть на бюджет. Приоритеты сбиты, и на обслуживание интересов автомобилистов уходит больше половины бюджета. Создаётся иллюзия, что город создан для автомобилей. На любом городском мероприятии в первую очередь обсуждаются вопросы парковок и новых развязок. Ты хоть раз видела, чтобы предупреждали о перекрытии улиц для пешеходов?

— Никогда.

— Для автомобилистов выпускают графики, на «Яндексе» красивые карты, департамент транспорта вывешивает анонсы «с такого-то по такое-то время», а люди, которые идут с детьми гулять, упираются в барьеры. «Можно пройти?» — «Нельзя». — «Когда можно?» — «Не знаю». Даже сам департамент, как правило, ничего не знает. И так с любым массовым мероприятием, потому что пешеход — это самый низкий приоритет. Если вообще всё дело утрировать и если бы я шёл баллотироваться на должность мэра, я бы сказал: «Я буду делать город, удобный для пенсионеров, потому что город, удобный для пенсионеров, будет удобным для всех: для здоровых, для людей с колясками, для детей». Звучит немодно, но речь идёт о безбарьерной среде, которая нужна всем. Невозможно в Москве развивать велодвижение, когда нельзя пересечь Тверскую: нет ни одного наземного перехода, и до Красной площади элементарно не доехать, не спускаясь в подземный переход.

— Я понимаю, что правильный город — история про человекоцентричность. Твой фонд «Городские проекты» делает исследовательские работы, в которых отталкивается от мнения горожан, но у экспертного сообщества есть такая позиция: когда у горожанина спрашивают, что ему нравится или не нравится, он даёт оценку текущего состояния.

— Если я выйду сейчас на улицу и спрошу: «Какие вы хотите видеть переходы?» — а люди скажут: «Мы хотим наземные переходы», я скажу: «Давайте закопаем подземный переход около Кремля и сделаем зебру». Последует ответ: «Ты офигел!» Поэтому мы принимаем решения на основе многих факторов: международной практики и статистики и наших собственных исследований. Например, мы проводили большое исследование, где выяснили, как ДТП и нарушения правил дорожного движения зависят от пешеходных переходов.

1 / 3

Ленинградское шоссе / фото: Thinkstock.com

2 / 3

Строительство дороги на Соколе / фото: ru.wikipedia.org

3 / 3

Ленинградское шоссе / фото: dic.academic.ru

Посмотрим на район Большой Ленинградки и Сокол: магистраль, которая перестала быть обычной городской улицей, разрезала район на два разных анклава, которые теперь никак между собой не соединяются. Надземные переходы, которые встречаются раз в километр, не в счёт: ими невозможно пользоваться. Из-за дороги изменилось всё: начиная от стоимости недвижимости и заканчивая тем, что люди перестали просто переходить улицу, отказываются от походов в кафе на другой стороне. Можно сравнить Тверскую и Невский проспект, которые во многом похожи.

— У меня ощущение, что на Невском тьма народу, а на Тверской всегда три с половиной человека.

— Эти улицы похожи по трафику. Но на Невском нормальные зебры, несмотря на то что там людей больше. Казалось бы, надо их в подземный переход всех направить, а на Тверской люди через подземные переходы не ходят, даже если им нужно. Если человек идёт и видит, что там книжный «Москва», он скажет: «Ну я в следующий раз зайду», потому что ему просто облом идти до перехода, спускаться вниз, потом подниматься.

— А откуда вообще возник такой интерес к городу и городским проектам?

— Возник случайно. Во-первых, я по образованию архитектор, окончил МАРХИ, кафедру общественных зданий. Во-вторых, когда-то я стал много путешествовать. На сегодняшний день я объехал практически весь мир — где-то 170 стран, может быть, 180. Мне проще назвать, где я не был. Естественно, как архитектор, в новых для себя местах я обращал внимание на городскую среду. У людей должен быть мотив для путешествий, для выбора определённой страны. Если экзотические страны интересно посещать только из-за самой экзотики, этнографии, то мотив для посещения цивилизованных стран (той же самой Европы, а теперь и Азии) для меня всегда был в первую очередь архитектурно-городской. Например, в Сингапуре открывается отель Marina Bay Sands с бассейном и парком на крыше. Я лечу туда, чтобы увидеть всё своими глазами. В Сеуле сносят дорогу, откапывают древнюю речку и делают из неё новую общественную зону — я должен там побывать.

— И как всё это превратилось в фонд «Городские проекты»?

— Совершенно случайно я решил принять участие в выборах мэра Омска. Это было больше шуткой в Twitter. Кто-то написал: «Вот у нас выборы мэра. Варламов, давай иди в мэры». Я говорю: «Да легко». Они решили выставить гражданского кандидата и сказали: «Прими участие в праймериз». Я говорю: «Слушайте, неудобно, но ладно, приму, но я ничего не буду делать. Я не буду нигде говорить и не буду нигде призывать за меня голосовать, потому что если я за себя призову голосовать, то я выиграю, а я в Омске до этого был всего один раз». То есть я даже не представлял, что в городе происходит. Праймериз я выиграл только из-за фамилии, потому что был в сто раз известнее, чем все другие кандидаты.

1 / 4

Иртышская набережная / фото: Thinkstock.com

2 / 4

Вид на Омск и реку Иртыш / фото: Thinkstock.com

3 / 4

4 / 4

— То есть у тебя даже не было никакой программы?

— Мне даже пришлось поехать в Омск, чтобы хоть какое-то представление иметь о городе. В дорогу я отправился с Максимом Кацем, он был начальником моего штаба.

— Это была ваша первая совместная работа?

— Да, Кац тогда как раз вернулся от Яна Гейла, у которого учился, весь воодушевлённый урбанизмом, идеями и исследованиями. Мы понимали, что вряд ли сможем выиграть у крепкого хозяйственника-единоросса, а Омск — это просто мегадепрессивное болото, тоска, безнадёга, беднейший город в России. Он самый грязный, там ничего не происходит и совершенно пассивнейшее, забитое население. Для справки, там явка на выборы мэра составила, по-моему, 7 или 8 процентов. Оттуда все уезжают при первой возможности. Когда мы собирали подписи, у меня чуть ли не половина подписей была собрана в Москве и Питере от омичей. Поэтому, когда я приехал, больше всего хотелось это болото растормошить. Поэтому мы вышли с очень радикальной программой. К примеру, мы сказали, что у нас главным художником города будет Артемий Лебедев. А Лебедев в Омске выступил с заявлением, что, как только я стану мэром, через полчаса после того, как я войду в кабинет, я подпишу указ о сносе театра «Арлекин» — это такое очень некрасивое здание.

Несмотря на то что до выборов мы не дошли, потому что не смогли собрать нужное количество подписей, мы навели в Омске много шума, на мой взгляд, положительного. Там после нас остались люди, которые продолжили заниматься развитием города. Отработав программу на Омске, мы подумали: а почему бы нам не сделать подобную общественную организацию в Москве и без всяких выборов? Это был 2012 год, к нам пришло много волонтёров, люди стали жертвовать деньги, и дело запустилось.

Театр «Арлекин», Омск / фото: ru.wikipedia.org

— И как ты оцениваешь деятельность фонда? Сейчас все очень любят подводить итоги.

— Я не хочу считать, кто и что сделал, благодаря кому и так далее. В Москве за время работы «Городских проектов» довольно кардинально поменялись повестка и направление развития, и вообще об урбанистике начали говорить. Это общая заслуга организаций и городских активистов. Но факт в том, что в комплексе за такой короткий срок Москва, которая шла явно куда-то не туда, вдруг стала поворачиваться в нужную сторону.

— Исходя из того, что ты рассказал, получается, что после архитектуры, путешествий, расширения кругозора, популярности в «ЖЖ» ты занялся настоящей политикой. Если есть правильный общественный запрос и если есть правильный город, то тогда у тебя как у политика должно быть понимание и того, что есть правильная городская политика.

— Конечно, и в нашей стране, и в других странах невозможно что-то менять, не занимаясь политикой. Более того, все твои попытки как-то сломать систему сводятся к тому, что надо идти на выборы. Поэтому, когда были выборы мэра Москвы, «Городские проекты» разрабатывали транспортную программу для кандидатов. Мы отправляли её всем, в том числе Собянину со словами: «Наша общественная организация считает, что мэр Москвы должен идти на выборы с такой программой». Таким образом мы принимали участие в политической жизни.

Мэр должен заниматься городом, а не обслуживать политические интересы отдельных партий, которые его выставили. Если брать Москву, то...

— Я здесь Москву совсем бы не брала.

— А то вас закроют.

— Нет. Мы все занимаемся Москвой, просто Москва в данном случае, на мой взгляд, не является показательным кейсом. Потому что мэр столицы обладает достаточно широкими полномочиями. И ни для кого не секрет, что бюджет города Москвы совершенно несопоставим ни с какими другими бюджетами. В этом смысле, если ты возьмёшь мэра любого другого города: Владивостока, Хабаровска, Омска, Новосибирска — это в принципе бесправные чиновники. Я хотела сказать, что это вопрос того, что для них является правильной политикой. Чаще всего, когда мы взаимодействуем с мэрами этих городов, у них всех одна мантра: вы дайте нам денег побольше, и мы сразу заживём.

— Нет, слушай, это общая проблема для России.

— Поэтому мне и интересно: какая политика правильная?

— Мэр должен делать город удобным для людей. А какая у него ещё может быть политика?

— Ну, например, судя по разным нашим исследованиям, люди делятся на три категории. Первые — молчаливое большинство, которому абсолютно всё равно, что происходит. Вторые — люди, которые готовы быть информированными. То есть ты раздашь им листовку, они хоть её почитают — ничего не сделают, но хотя бы будут знать, что происходит. И третьи — разного рода активисты, лидеры мнений и эксперты, которым не всё равно и которые готовы действовать.

На мой взгляд, должна быть между этими категориями середина. Граждан из пассивного состояния надо перетягивать в активную зону, объяснять, что надо спасать, помогать, участвовать. Вы как «Городские проекты» существуете в основном в онлайн-пространстве. Как ты сам думаешь, вы с какой категорией людей работаете?

— Мы общаемся со всеми категориями. И работаем мы не только в онлайн-, но и в офлайн-пространстве. Материалы, результаты исследований мы печатаем и распространяем в физическом виде. Когда мы проводили исследование на Тверской, то на улице 100 тысяч буклетов раздали.

— А сколько человек должно выразить своё мнение, чтобы их услышали?

— В каждом городе у мэра есть абстрактная шкала, когда стоит реагировать, а когда не стоит реагировать на людей. Если у тебя 100 человек собралось в Москве, это маргиналы, их можно в автозаки покидать и не обращать внимания. Когда тысяча — можно посмотреть, что там они вообще хотят. Когда 10 тысяч выходит, нужно срочно бежать и исполнять их требования. А если 100 тысяч выйдет, то это нужно Путину что-нибудь говорить, менять законодательство, возвращать регистрацию партий и начинать жутко паниковать. В разных городах разная шкала, поэтому важно не только количество людей, но и медийное освещение. Можно никого не собрать на площади, но, если история выйдет на федеральный уровень, может получиться гораздо эффективнее. Потому что благополучие губернатора зависит не столько от лояльности жителей, сколько от лояльности Кремля к этому губернатору.

Фото: архив Ильи Варламова

— История с «Моей улицей» началась полтора года назад. (Речь идёт о программе «Благоустройство улиц и городских общественных пространств „Моя улица“ на 2015-2018 годы» — проекте по модернизации улиц Москвы. Её основная цель — создать в городе благоприятную среду для пешеходов, велосипедистов и людей с ограниченными возможностями. В рамках программы КБ «Стрелка» работает по контракту над разработкой проектов методических документов, регулирующих порядок и методы реализации мероприятий программы, а также готовит предварительные проектные решения. — Прим. ред.) Началась она как раз с того тренда, в котором «Городские проекты» тоже участвовали: приоритет пешеходов, развитие велосипедного транспорта, благоустройство улиц. Я так понимаю, что после двух лет тестирования пришли к решению, что должна быть система, к разработке которой привлекли «Стрелку». Мы предложили разные идеи, в том числе довольно радикальные, например, туннель на Арбатской площади превратить в парк.

— Видел ваши сумасшедшие...

— Нам все сказали: «Вы, ребята, не спешите с вашими слишком радикальными идеями». Мне же кажется, что Москва не так сильно летом перегружена транспортом, так что можно было бы на три месяца попробовать сделать что-то подобное и посмотреть, как это работает. Есть масса участков в Москве, за которыми лежит определённая ментальность, — та же самая Лубянка. И такого рода улиц очень много. Неважно, кто предлагает это решение. Его принять очень сложно, потому что это разрыв шаблонов. Я хочу понять, как ты относишься к идее тестового проектирования. Можно ли на это создать такой же тренд, как на общественное пространство?

— А почему нет? В принципе, так всё делается, возьми тот же парк Горького. Это яркий пример тестового проектирования, причём не только в Москве, а во всей России. В одном месте откатали формат нового парка, в котором нет шашлычных, а народ туда начал валить в десять раз больше, чем за пивасиком и списанными китайскими аттракционами. Теперь ты в какой город ни приезжаешь, ты говоришь: «Вам здесь надо сделать, как в парке Горького», — и все понимают, о чём ты говоришь.

— Но мне очень жаль, что парк Горького всё равно не перешёл в режим системной работы, а остался всё-таки в этом жанре тестового проектирования. Потому что деньги, которые тратятся, капитальные, а решения, которые принимаются, очень хаотично-тестовые. В этом смысле наш опыт, связанный с «Моей улицей», заключается в том, что хочется изобрести документ, который бы позволил создать разные решения не только для быстрых побед, но и для системной работы и системного обслуживания. Было бы дико круто, если бы те изменения, о которых мы с тобой говорим, приобрели масштаб и энергию необратимости. То есть по факту, чтобы через десять лет — неважно, кто мэр, неважно, есть ты или есть я, — была огромная масса, которая всё время потихоньку гуманизирует это пространство. Тогда есть шанс, что мы действительно сможем получить хорошие города. Но при этом я не знаю идеального способа вовлекать жителей в программу «Моя улица».

— Можно у жителей спрашивать о том, что может отразиться на твоём проектировании. Например, что заставит человека пересесть на общественный транспорт или чего не хватает ему, чтобы проводить больше времени в определённом месте. Но спрашивать, какую делать улицу, — при чём здесь вообще люди? Это не им решать. Это совершенно не тот вопрос, который нужно ставить на публичное обсуждение. Это как спрашивать: «Нужна ли вам платная парковка, или нет?» Конечно, все скажут нет.

— То есть вопрос в том, как поставить вопрос?

— Есть вопросы, есть реформы. О реформах людей спрашивают на выборах. То есть горожане выбирают себе мэра города или партию и ему или ей доверяют проводить реформы. Он не спрашивает каждый раз горожан, что ему делать. Его выбрали на четыре года, и он делает то, что считает нужным, он не обязан советоваться. Через четыре-пять лет, когда будут следующие выборы, горожане заново оценивают то, что он сделал по прошествии этих лет, и либо продлевают его полномочия, либо говорят: «Иди в жопу, ты нам не понравился». Какую делать улицу — это не в компетенции людей, это реформа. Это Собянин со своими министрами решают.

— На «Стрелке» в образовательной программе очень много говорят о важности коммуникации с людьми. Во многом это обсуждается потому, что у архитекторов вообще, а в особенности в нашей стране, есть такая дихотомия: если ты много говоришь, то ты очень пиаро ориентированный чувак, а это считается нехорошо в профессии. Ты, будучи архитектором, коммуницируешь с аудиторией, что называется, будьте-здрасьте: 4 миллиона человек, топовый блогер «ЖЖ». При этом не так давно ты мне сказал, что на самом деле ты не блогер. Хочется услышать менторский комментарий о том, почему ты вообще этим занимаешься и зачем нужно говорить о том, что делаешь? А второй вопрос — это почему ты всё-таки не блогер?

— Медийный актив в настоящее время и в будущем гораздо ценнее, чем любые другие активы, которые могут быть. Самый ценный — это знание и опыт, но медийный актив — это важная составляющая современного человека. В умелых руках он позволяет достигать массы целей, от пиара и бизнеса до формирования правильного общественного запроса. Не получится общаться с людьми, если нет площадки. Придётся идти на какую-то чужую, например «Афишу» или «Мосленту». Но зачем мне куда-то ходить, когда у меня есть своя площадка, и она всегда со мной? Меня никто с неё не выгонит, там нет никакой цензуры, меня никто не уволит. (Беседа состоялась за неделю до того, как Илья Варламов объявил о создании нового медиа varlamov.ru. — Прим. ред.)

— А можно сказать, что это даёт тебе на самом деле невероятную независимость от всех?

— Конечно. Это полная независимость.

— У тебя есть ощущение, что люди хотят твоих советов только потому, что у тебя есть твой медийный актив?

— Я не даю советы, я не читаю лекции, потому что я трезво оцениваю то, что могу людям сказать. Я получаю большое удовольствие, когда мне удаётся мир вокруг меня менять к лучшему. Это немножко пафосно звучит, но, условно, где-то что-то не так происходит, я еду в какой-нибудь город, пишу отчёт, а после моего отъезда по моим следам идёт мэр и всё исправляет: мусор убирает, лавочки ставит.

А не блогер я потому, что блог — это средство коммуникации. И вешать ярлык на человека только потому, что он через какой-то сервис со своей аудиторией общается, неправильно. У каждого человека, который ведёт блог, есть род деятельности — журналист, повар, певец, фотограф.

— А это тебе кажется оскорбительным?

— Это мне не кажется оскорбительным. Это всё равно что в телефон записывать тебя «женщина в розовом платье», потому что тебя же по платью не записывают. Это тебя обезличивает, обесценивает твой род деятельности, потому что есть космонавт, который ведёт блог, есть политик, фотограф, а есть какая-нибудь гламурная девка, которая выкладывает свою жратву и себя в фитнес-центре.

— Хорошо, вернёмся к коммуникации, дай совет, как говорить и рассказывать о себе.

— Рассказывать умеют единицы. Это большая проблема, особенно в профессиональном сообществе, потому что происходит много всего хорошего, люди делают классные штуки, но элементарно не могут нормально об этом рассказать. В итоге они остаются на обочине истории. Есть Алексей Навальный, который умеет общаться с аудиторией, хорошо пишет, с юмором, со своими приколами. Его фишка — придумывать прозвища каждому оппоненту: бобровый воротник, шубохранилище, мистер Бровь. При этом я знаю массу людей, которые занимаются тем же самым делом гораздо эффективнее, чем он, но не могут об этом нормально рассказать. Они пишут огромные скучнейшие материалы, которые даже никто до середины не дочитывает.

— То есть ты мне говоришь: либо есть талант, либо нет таланта.

— Если тебе нужно что-то до кого-то донести, ты берёшь свою самую тупую подругу. Понятно, у тебя все умные, но самую неумную из них.

Фото: Илья Варламов / zyalt.livejournal.com

— Я теперь не смогу обратиться никогда ни к одной своей подруге, потому что после этого каждая будет думать, что если я к ней обращаюсь, то она самая тупая.

— Давай так: не тупую, а ту, которая совершенно не в теме, не понимает ни одного термина, вообще ничего про архитектуру и урбанистику не знает. И ей за бокалом вина с включённым диктофоном просто рассказываешь про свой проект: «А ты знаешь, мы здесь делали вот такое». Когда ты запись расшифруешь, у тебя будет твой лучший текст, который будет понятен всем. Он будет написан простым языком, без сложных слов, а если со сложными словами, то с пояснениями. Потому что, когда человек садится писать, он начинает: «Мы провели такие-то исследования, нашли такие-то факторы». Ты вообще в жизни таким языком говоришь?

— Ты затрагиваешь очень болезненный сюжет. Потому что когда просишь у великого Рема Колхаса или менее великих, но тем не менее очень умных людей упростить лексику и попробовать объяснить понятно, что они имеют в виду за разными интеллектуальными дебрями, то сталкиваешься просто с невероятным количеством мощнейшего сопротивления. Потому что срабатывает такая вещь: «Мы охраняем наше интеллектуальное поле, потому что если, не дай бог, мы его упростим, то все хлынут в него». Поэтому возникает вопрос: как ты находишься в диалоге с профессиональными сообществами?

— Никак вообще не нахожусь. Все эти профессиональные сообщества — это свои паутины, маленькие авторитарные режимы со своими тиранами и правилами. И, входя в это сообщество, надо принимать правила игры и беспрекословно им следовать, иначе, не дай бог, оттуда изгонят. Я делаю то, что мне нравится, делаю это так, как считаю нужным, а что об этом думает профессиональное сообщество, меня на самом деле мало волнует. Я слышу иногда их шипение.

— А кто из архитекторов и урбанистов вызывает у тебя чувство уважения или интереса?

— У меня плохая память на имена. Если брать архитектуру, то мне нравится авангард, советский конструктивизм. Какие-то банальные вещи, банальные фамилии я тебе могу назвать.

— А ты боишься быть банальным?

— Да нет, как я могу бояться быть банальным?

— Многое из того, что ты мне рассказываешь, — это история про провокацию тем не менее.

— Нет. Я сейчас тебе скажу: «Знаешь, мой любимый писатель Пушкин». А все скажут: «Дурак, кроме Пушкина не читал ничего, небось». Поэтому все, когда их спрашивают про любимого писателя, пытаются назвать какого-нибудь такого. Чтобы все думали: «Ничего себе, как он завернул». А у меня всё просто.

— Я знаю, что теперь ты торгуешь велосипедами, по сути, теперь ты городской предприниматель.

— Хоть не сумасшедший.

— Мне хотелось бы поговорить, почему важно заниматься таким городским предпринимательством?

— У меня есть много проектов, и каждые два года я меняю сферу своей деятельности. Это позволяет мне развиваться. Одно время я активно занимался уличным активизмом, то есть тем, чем сейчас занимается «СтопХам». Я ходил и записывал на видео нарушения. Я боролся с охранниками, освобождал парковки, выступал за свободу фотографии. Зелёные наклейки с фотоаппаратом — это моих и Артемия Лебедева рук дело. Я занимался крупнейшим в мире архивом фотографий старой Москвы и России. Теперь я занимаюсь велосипедами.

— Хорошо бизнес идёт?

— Не очень, особенно учитывая то, что у меня велосипеды французские.

— А ты хороший предприниматель?

— Нет. Если бы я был хорошим, сейчас бы сидел с настоящей службой протокола.

— Тогда в чём мотивация?

— У меня нет цели заработать всех денег. У меня есть ровно столько денег, сколько нужно, чтобы позволить себе то, что хочется. Меня ничего не смущает. Я понимаю, что это звучит так же, как «сделаем город, удобный для пенсионеров», но я получаю удовольствие от правильных вещей. Я не получаю удовольствия от походов по клубам, от дорогой одежды, гораздо важнее, чтобы убрали помойку или начали делать правильные переходы. Я просто получаю удовольствие от того, что продаю велосипеды «Пежо». Вся эта субкультура и люди, с которыми я общаюсь, наша маленькая тусовочка и велосипедные дела мне доставляют большое удовольствие. Я это делаю, потому что мне приятно, я не хочу и не буду открывать автомойку.

Нашли опечатку или ошибку? Выдeлите фрагмент и отправьте нажатием Ctrl+Enter.

По теме