​Сантьяго Калатрава: архитектура как чистое творение духа

Его приезда в Москву ждали все: и профессионалы, для которых он – символ современной архитектуры, и простые обыватели, которые хоть раз видели его знаменитые струнные мосты, раскинутые по городам мира. Вокзалы – тропические леса, небоскреб-спираль, музей-цветок, оперный театр из стальных пальмовых листьев – испанский мастер легко соединяет образы природы и высокие технологии.

Фото: Михаил Голденков / Институт «Стрелка»

Футурист и сюрреалист от архитектуры Сантьяго Калатрава рассказал, почему частному автомобилю предпочитает метро, компьютер никогда ему не заменит карандаш и где связь между музыкой Шостаковича и павильоном мясной промышленности ВДНХ.

Дарья Головина: Во время воскресной лекции вы сказали, что русские церкви – это венец купольной архитектуры. В то же время вы неоднократно говорили, что архитектурная форма должна быть близка природе. В России форма церкви традиционна и консервативна, она не может быть изменена в подражание природе. Как вы считаете, можно ли каким-либо образом урегулировать это противоречие?

Сантьяго Калатрава: Очень красивый вопрос! Во-первых, архитектура – это чистое творение духа. Она не имитирует природу, но своими средствами она может ассимилировать константы природы, такие, как материал и цвет. А во-вторых, архитектура может использовать природные элементы как объект для вдохновения. Вчера вечером, когда я возвращался в гостиницу, в куполах Кремля еще отражался закатный свет. Собор превратился для меня как зрителя в передатчик того далекого солнца, которое я, находясь на уровне земли, уже не мог видеть. Но вдруг понял, что огромный золотой купол вместе со всей той колоссальной работой, которая была проделана, чтобы его создать, нужны лишь для того, чтобы отразить лучи. Религиозный и любой другой символ созданы из вещей, которые напрямую неутилитарны, например, отражение солнца.

ДГ: В апреле издательство Assouline представило о вас и вашей карьере книгу. В ней сказано, что вы черпаете вдохновение в работах Сезанна и Родена, расскажите, как творчество этих людей повлияло на вас и кто еще из великих не оставляет вас равнодушным?

Фото: Little Savage / ru.wikipedia.org

СК: Я выбрал Сезанна и Родена потому, что долгие годы прожил во Франции. Моя мама отправила меня туда, когда я был еще совсем маленьким, и там я начал рисовать и писать. Точно так же обожаю Пикассо, Матисса, русских супрематистов, с огромным уважением отношусь к современному искусству, тем более что многие его представители – мои друзья, например, Александр Кац, Франк Стелла и Эльсуорт Келли.

ДГ: В одном из интервью вы также упоминали Бродского среди тех, кто вас вдохновляет. В чем для вас заключается связь между искусством и поэзией?

СК: Архитектура – это искусство, которое питается другим искусством. Например, под куполами Колокольни Ивана Великого есть текст, написанный в три строчки. Я не смог его прочесть, но он меня очень заинтриговал!

ДГ: А что касается музыки?

СК: Музыка тем более! Вчера вечером я был в консерватории, где мы слушали концерт камерной музыки. Там исполняли Сонату №3 Брамса, произведения Респиги, Яначека. И, несмотря на то, что концерт давно прошел, музыка до сих пор звучит в моих ушах. Музыка нематериальна, архитектура же – полная противоположность – ее можно потрогать. Нужно помнить о главном – противоположности сходятся. Разве не удивительно, что музыкальные термины используются и в архитектуре: ритм, мерная конструкция, гармония. И, наконец, архитектура и музыка одинаково развиваются во времени. Как постепенно мы погружаемся в музыку, так и чтобы понять здание, нам необходимо обойти его, увидеть с разных сторон.

Фото: Михаил Голденков / Институт «Стрелка»

ДГ: Вы неоднократно говорили, что предпочитаете работать с карандашом, а не компьютером, можно ли это считать принципиальным отказом от новых технологий? Как вы оцениваете влияние новых технологий на развитие архитектуры?

СК: Что вы, что вы! Конечно, компьютеры сделали совершенно удивительную вещь в развитии инженерных технологий. Сейчас мы можем сделать статический и динамический анализы, просмотреть развитие инженерного проекта, что было невозможно представить раньше. Но, мне кажется, что сам процесс приближения к архитектурному произведению – это, в первую очередь, процесс умственной работы. В этом деле карандаш совершенно необходим. Понятно, что процесс работы с ним более трудоемкий и не дает тех возможностей, что дает компьютер, но в то же время более медитативный, глубокий, более личностный и интуитивный. В работе архитектора это важно.

ДГ: В Интернете мне попался интересный факт: говорят, что у вас нет водительских прав и вы часто пользуетесь общественным транспортом. Почему вы отдаете предпочтение, например, метро, а не частному автомобилю?

СК: О! Я еще трамваи очень люблю. У меня годовые абонементы на общественный транспорт в разных странах и городах, например, Нью-Йорке, Цюрихе. Для меня это возможность находиться рядом с людьми. Архитектор – очень одинокая профессия, много времени я вынужден проводить один на один со своими проектами, а общественный транспорт очень освежает, он позволяет увидеть жизнь. Я и пешком люблю ходить. И, кстати, машины мне тоже очень нравятся. Эстетика автомобиля меня очаровывает.

Фото: Josué Goge / Flickr.com

ДГ: Какие основные задачи стоят перед современной архитектурой, и чем они отличаются от задач, которые стояли в XX веке?

СК: Каждый век отличается от другого. XX век по ценностям, проблематике радикально расходился с XIX. В 1914 году, когда XX век только-только вступил в силу, уже появились супрематисты, Пикассо создал «Авиньонских девиц» и был написан «Капитал» Карла Маркса - возникает другой ритм, другие эстетические задачи. Что касается XIX века, то он задает совершенно иные принципы взаимоотношений коллектива и личности. Мне кажется, что сейчас ощущение человека как единицы выйдет на первый план, потому что он слишком включен в социум. Мне кажется, от этого даже уходит ощущение национальности. Мои дети родились в Цюрихе, живут в Нью-Йорке, друзья у них – по всему миру. Это совершенно другое ощущение: мир един, мы все вместе, мы перешагнули постромантическое ощущение границ и разделенности. Все это, с одной стороны, приводит к глобальному коллективизму, а с другой – к особой роли индивида, потому что каждый человек понимает, что он что-то значит в этом едином мироздании, каждый человек свят и может привнести что-то свое. Я думаю, архитектура будет следовать в этом же направлении.

ДГ: А какое впечатление произвела на вас Москва в эти четыре дня?

СК: Более 20 лет назад, в начале правления Ельцина, в Москве проходила выставка моих работ. Тогда все было совершенно иначе. Пребывание в городе было чуть ли не вопросом выживания: выпить кофе в кафе было настоящей проблемой. Сейчас же Москва преобразилась. Вчера сразу после консерватории мы зашли в кафе, что находилось буквально напротив. Там все бурлило, повсюду были молодые люди – жизнь кипит.

Возможно это банально, но меня совершенно потрясает комплекс Кремля. Удивительное единство! И еще ВДНХ – невыразимой красоты место! Мне кажется, этот парк вызывает чувство, приближенное к нежности. Поразили павильоны «Украина» и «Космос», и особенно – мясной промышленности. Это по-настоящему великий памятник! Мне кажется важным, видеть это место именно сквозь призму времени, потому что отсюда ушла угроза, которая нависала во времена его строительства, а остался запах эстетики, прелесть труда. Это место берет за душу, как музыка Шостаковича.

Лекция Сантьяго Калатравы состоялась при поддержке инновационного партнера института «Стрелка» – компании «МегаФон».

Нашли опечатку или ошибку? Выдeлите фрагмент и отправьте нажатием Ctrl+Enter.

Поделиться в соцсетях

По теме