Надя Нилина: «Страх сыграл важную роль в формировании российских городов»

, Истории

Создание новой модели урбанизации и поиск молодых умов, которые могли бы её реализовать, — в своём эксклюзивном интервью для Strelka Magazine урбанист Надя Нилина прослеживает формирование урбанистического дискурса в России и ставит задачи на будущее.

Фото: Антон Реппонен

Вместе с профессором Рональдом Уоллом Надя Нилина, архитектор, планировщик, специалист по разработке мастер-планов и сохранению исторического наследия, руководит курсом «Урбанизация в развивающихся странах» в рамках совместной магиcтерcкой программы Advanced Urban Design Института «Стрелка» и Высшей школы урбанистики НИУ ВШЭ. В ходе обучения Нилина предлагает студентам критически взглянуть на то, как развивались российские города за последние триста лет. Рост городов в развивающихся странах — одна из ключевых тем современной урбанистической повестки, и опыт России, деконструируемый Нилиной, — важная составляющая этой дискуссии. Анализируя то, как артикулировалась и реализовалась городская политика в разные эпохи, Нилина отмечает важные шаги и идеологические сдвиги в процессе урбанизации России, а также указывает на вызовы, которые ждут страну в будущем.

 

Прошедшее длительное. Исторические корни урбанистической мысли в России

Сеть

Если бы не роль геополитики, решение о создании новых поселений было бы обусловлено исключительно наличием необходимых для выживания ресурсов: природных материалов для строительства укрытий, воды и пропитания. Кажущееся примитивным, это объяснение на самом деле имеет под собой основание. Чем дальше заходит цивилизационное развитие, тем более взаимосвязанными и зависимыми друг от друга становятся поселения и тем сложнее нам объяснить отдельные решения внутри этой системы. Таким образом, принцип размещения городов в России в равной степени обусловлен преимуществами конкретной местности с точки зрения выживания и позицией, которую она занимает в общей сети, причём зачастую выходящей за пределы национальных границ. Статичное поселение — всегда часть динамичной системы. Получается, раз невозможно говорить о полностью изолированных поселениях, нельзя и полагать, что их архитектурный облик может быть исключительно «локальным продуктом». По определению, характер сети влияет на форму — общее направление и уровень безопасности, то, какие средства передвижения будут в ней использоваться, станет ли она узлом, центром или транзитным пространством.

Таким образом, говоря о российских городах, необходимо рассматривать их как часть глобальной сети — для обмена идеями, технологиями, опытом, товарами. Несмотря на то что исторически Россия всегда держала дистанцию по отношению к другим странам и сегодня стремление к изоляции вновь усиливается, истоки отечественного урбанизма находятся на пересечении множества разных культур. Использование древесины восходит к скандинавским традициям, регулярная городская планировка — к заимствованным русскими царями у Запада идеям Просвещения, индустриальные постройки XIX века, выполненные в красном кирпиче, — результат обмена знаниями с Англией, и так далее.

Влияния

Взаимоотношения с другими культурами находили в разные эпохи разное воплощение, но в целом в урбанистическом дискурсе прослеживается общая нить — а именно повсеместные отсылки к некоему «другому». В случае разных типовых построек в российской провинции XVIII века — таких, например, как муниципальные учреждения, госпитали, поместья, — почти всегда идёт речь о скромных копиях столичных зданий. Здания, возводимые в крупных городах, в свою очередь, отсылают к своим зарубежным аналогам. Постройка может быть выполнена с использованием местных технологий и материалов и в этом смысле быть самобытной, но всё же куда чаще она является лишь отголоском какой-нибудь более совершенной модели.

Стандартизация и распределение типовых моделей по иерархическому принципу были способом придать идентичность не только отдельным поселениям, но и крупным сетям городов и даже целым регионам. Использование шаблонов стало эффективным методом поддержания среднего уровня качества, гарантирующим безопасность и соответствие линии власти, в том числе в вопросах эстетики. Очевидно, что чем больше появляется сетей, тем больше движения они могут через себя пропускать — людей, материалов, идей — и тем более совершенными становятся локальные технологии производства. В отдельные же моменты истории мы можем наблюдать наиболее непосредственное влияние иностранных архитекторов на городскую среду.

Распространяя «советское»

С появлением в XX веке республик и внедрением советской модели урбанизма на новых территориях вновь актуализировался дискурс «другого». На этот раз в качестве него представляются ещё недавно воспринимавшиеся как характерные для России формы — практически в духе ориентализма Эдварда Саида. В глазах колонизатора «другой» представляет угрозу, и его следует если не уничтожить, то точно подавить и затмить чем-нибудь предельно узнаваемым. Так мы получаем модель микрорайона, воспроизведённую на всей огромной территории СССР.

«Есть метро!» Советский пропагандистский плакат, 1930 г.

В разработке стандартов, как вы понимаете, особой новизны нет. Ещё Пётр I и Екатерина Великая предпринимали попытки создания нового и современного облика империи силами строительных предписаний и стандартов. Советская власть, однако, особенно преуспела в деле объединения страны путём преобразования городской среды.

В случае с российскими городами особенно любопытно следующее. Во времена примитивных поселений всё зависело от выживания конкретной семьи или клана — достаточно взглянуть на карты древних сибирских поселений, чтобы в этом убедиться. В современный же период истории куда большую роль в создании российских городов стали играть притязания на мировое господство и желание формировать и поддерживать единый образ империи. Настолько большую, что стратегические решения и амбиции практически никак не соотносились с реальной способностью российских городов обеспечивать оптимальный уровень качества жизни.

Другой интересный аспект — создание системы ГУЛАГов и сопутствующее ей появление городов, обслуживаемых, по сути, рабской рабочей силой. Мне приходилось работать в таких местах. Выбор локации как для города, так и для ГУЛАГа был обусловлен одним фактором: наличием природных ресурсов. Дальше просто начинался процесс урбанизации. Очевидно, что живые города так не создаются.

Ещё одна категория городов — оборонительные форпосты, одновременно символизирующие и охраняющие границы. И, конечно же, моногорода — поселения, созданные для обслуживания одного типа индустрии, — в последнее время частый предмет дискуссий. В этом урбанистическое наследие России: древние, часто называемые «органическими» поселения, большая часть которых, насколько я знаю, вымерла; города с удачным расположением и историческим ядром, достроенные в советский период, с более или менее диверсифицированной или хотя бы развивающейся экономикой, такие как Тверь или Калуга; зависящие от ГУЛАГов добывающие города; моногорода и, наконец, столицы — воплощения власти и имперских амбиций в нескольких итерациях.

Урбанизация в России сопряжена, с одной стороны, с реализацией индивидуальных амбиций с помощью колонизации пространства, с другой — с колонизацией как способом выжимания ресурсов из земли и, с третьей — с необходимостью защищать границы и держать на расстоянии «чужих» и в узде «своих». Страх сыграл важную роль в формировании российских городов.

План города Санкт-Петербурга, составленный Петровым, 1738 г.

Урбанизация: В отсутствии

Исторически сложилось так, что города рассматривались в первую очередь как инструменты, обслуживающие другие индустриальные инструменты и механизмы. Таким образом, урбанистические идеи — во всяком случае те, что были артикулированы, — либо заимствовались из других мест, либо развивались на локальном уровне с одной лишь целью — создать среду для проживания рабочих, позволяющую в кратчайшие сроки доставить их до места работы и обратно. Эту разновидность урбанизации следовало бы назвать индустриальной или пенитенциарной. Другое направление урбанистической мысли в России — социальный инжиниринг, пропаганда. Создание индивида, который принимает своё право на существование в качестве частички коллективного усилия по созданию чего-то большего: империи, коммунизма, объединённой страны рабочего класса — да чего угодно.

План Магнитогорска / Источник: newtowninstitute.org

Но дальше удовлетворения базовых запросов на рекреацию — отдых, позволяющий затем снова вернуться к работе, — и прокреацию, воспроизводящую пролетариат, дело не идёт. Можно сказать, что в России больше и нет никакой другой урбанистической теории.

Период архитектурного авангарда в России, совпадающий с ранними этапами CIAM (Международный конгресс архитектуры. — Прим. ред.) и Баухауза, был интересным временем для российских городов. Уникальные строительные типологии вроде жилых кооперативов НЭПа и домов-коммун, которые не следует путать с послереволюционной «уплотниловкой», как правильно отмечала покойная Светлана Бойм, представляют большой интерес. Несмотря на то что эти постройки также в первую очередь предоставляли пространства для отдыха после работы, они всё-таки подразумевали более или менее диверсифицированное общество. Предлагали чуть больше, чем просто удовлетворение первичных запросов. И несмотря на то что идеи конструктивистов не были оригинальны на сто процентов, культурный обмен между Россией и Западом нельзя сводить к простому заимствованию. Его, пускай и ненадолго, можно было назвать диалогом. Вероятно, именно трагическая судьба этого периода и его самых заметных личностей делает его таким притягательным для исследователей.

1 / 2

Московское шоссе. Жилые дома / фото: В.В. Попов, 1938-1940 гг.

2 / 2

Московское шоссе. Жилой дом / фото: Е.А. Левинсон, И.И. Фомин, 1939-1940

Послевоенный период, в особенности первые восемь лет до смерти Сталина, был ничем иным, как попыткой восстановить имперские притязания. Предельно ретроградный, вторичный и колониальный метод возрождения страны. Стиль сталинской архитектуры с её аллюзиями на классику, возможно, самый банальный способ утверждения исключительности собственного статуса. Эта жалкая попытка поставить себя в один ряд с уважаемым классическим наследием — не что иное, как движимая неуверенностью в себе борьба за признание собственной легитимности. Лично я предпочитаю хрущёвский период, когда городу был придан реалистичный и жизнепригодный масштаб и наполнявшие его объекты подразумевали куда более эгалитарное использование. Это был прогрессивный, новаторский подход к городскому планированию, уделявший внимание ландшафту и ключевым принципам гигиены и эргономики.

И это действительно важно: если вы посмотрите на сталинский план реконструкции Москвы 1935 года, вы поймёте, что город задумывался исключительно как сцена для проведения военных парадов и других зрелищных событий. Достаточно посмотреть на масштаб улиц и кварталов. Такая планировка руководствуется не соображениями удобства, а стремлением внушать покорное благоговение и восхищение на фоне сильнейшего дискомфорта в повседневной жизни. Ну и, наконец, бесконечные отсылки и прямые заимствования из американских образцов, искажённые и приспособленные в качестве объектов, зависших в пространстве. Именно такими мне видятся сталинские высотки — внушительные здания, плохо стоящие на земле.

 

Настоящее длительное. Городское планирование и дизайн среды в постсоветской России

Женственный урбанизм

Теперь о моде на урбанизм. Мне кажется, частично это связано — если не на глобальном уровне, то на европейском уровне точно — с большим наплывом женщин в профессию. Архитектура, несмотря на свои попытки пробиться к демократии, всё ещё остаётся оплотом мизогинии. Да, в профессии стало больше женщин, некоторые из них занимают руководящие позиции. Но неравенство осталось. Начиная с Джейн Джекобс разговор о пригодности городов для жизни — дискурс, движимый в первую очередь женщинами.

Женщины, в принципе, куда глубже чувствуют окружающую среду, поскольку на них лежит большая часть ответственности за воспитание детей. А для того чтобы вырастить ребёнка, необходим определённый уровень комфорта, за который как раз и отвечают дизайнеры городской среды. Я знаю, что это крайне непопулярная идея, и, говоря о ней, сама себя закапываю, но в урбанистике для женщин по-прежнему больше возможностей, чем в архитектуре, и думаю, это неспроста. Урбанистика занимается тем, что пытается сделать мир лучше, безопаснее, светлее, комфортнее, и как-то так вышло, что эта миссия скорее женская. Особенно в некоторых странах. Так что, возможно, по этой причине урбанизм так популярен. Но, конечно, отчасти я шучу.

Перспектива Замоскворечья

На самом деле, мне кажется, что всё просто. Во всём виноваты деиндустриализация и трансформация экономики в экономику услуг. Люди научились ожидать от окружающей их среды большего комфорта.

Жизнь в городах имеет свои преимущества и с точки зрения человеческой эволюции: здесь куда больше возможностей для прокреации. Молодёжь стремится в города в том числе ради поиска партнёров, и классные пространства играют важную роль в сопутствующих этому любовных играх. Институции также заинтересованы в молодых людях: им нужны студенты, и поэтому они стараются следить за всем самым актуальным. Всё это бизнес.

В России окружающей средой надлежащим образом уже давно никто не занимался. Девелоперы зарабатывали деньги строительством, а быстрая автомобилизация создала тонну проблем. Старая городская ткань начала разлагаться, и самые зажиточные перебрались в субурбию. Именно поэтому пришло время заняться улицами и общественными пространствами. Однако, когда это произошло, выяснилось, что специалистов очень мало. И тогда появились институции, чтобы восполнить этот пробел.

Впереди ещё много работы

Постсоветской России пока не удалось выработать новую модель урбанизации. Главное, что изменило городскую среду за последние годы, — это повсеместное появление заборов и частных посёлков и как результат — субурбанизация. Не говоря уже о повышенном уровне враждебности, который теперь направлен не только на «другого» по ту сторону границы, но и на «другого», живущего по соседству, а иногда и просто идущего по улице.

Не могу оценить точно, насколько много было сделано в сфере ревитализации. Небольшие инициативы представителей элит, безусловно, похвальны. «Стрелка», «Красная роза», «Даниловская мануфактура», «Новая Голландия», несомненно, приносят городам пользу. Но, по сравнению с миллионами запущенных и разрушенных квадратных метров, это практически капля в море. Вы только задумайтесь, сколько в России наследия эпохи индустриализации. Это целые города, заточенные на производство, которое давно прекратилось.

Сегодня вновь правят бал имперские устремления, однако государство совершенно не знает, что делать с идущими на спад, убывающими и умирающими городами. Со столицами всё будет в порядке — им будет достаточно лишь подтяжки лица. Настоящая же бомба заложена в устаревающей инфраструктуре и разлагающемся жилом фонде, для возрождения которых так и не придумано никакой новой экономической модели. Впереди ещё очень много работы, и заниматься этим делом должны умные, образованные дизайнеры, открытые новым идеям. Таких людей нам понадобится целая армия.

Нашли опечатку или ошибку? Выдeлите фрагмент и отправьте нажатием Ctrl+Enter.

Поделиться в соцсетях

По теме