Мэр умер, но пчёлы его жужжат

, Люди

Автор: Николай Малинин

Во вторник, 10 декабря, не стало Юрия Лужкова. Архитектурный критик, журналист и автор книги «Архитектура Москвы 1989-2009. Путеводитель» Николай Малинин рассуждает о «разноголосице» на фоне этого события, об образе «крепкого хозяйственника» и о том, что можно сказать в защиту бывшего мэра Москвы.

Юрий Лужков

Про Лужкова всё как-то очень очевидно, но при этом знак любого высказывания меняется в зависимости от точки зрения говорящего — и удивительным образом сохраняет истинность.

«Загубил старую Москву» — конечно, загубил! Но это если ты коренной москвич. А если ты в этих двориках пива не пил, с девушками в переулках не целовался, а, наоборот, издалека «понаехал» и тут состоялся, то всё звучит иначе: «Из хмурой советской столицы Лужков сделал современный город». И тоже ведь правда.

«Подменил подлинную историю фальшаками-новоделами!» — истинно так; идёшь и уже с трудом понимаешь, где настоящее, а где фуфло от «Моспроекта». Но это если ты краевед или хотя бы знаешь историю. А любой иностранец скажет: «Как хорошо сохранилась Москва! Какая цельная среда, какие аккуратные старые дома!» И ведь действительно: поблекли так, что уже и не отличишь.

«Лужковский стиль — торжество китча!» — конечно, так, если ты любишь и ценишь архитектуру, много ездил и есть с чем сравнить. А если тебе важны не дома, а какие-то иные городские материи, то тут звучит другое: «Москва — столица, она не могла не развиваться, и пусть лучше башенки, чем небоскрёбы». И это тоже будет правдой.

Почему мне кажется важной эта разноголосица? И почему я не могу с чистым сердцем присоединиться к проклятиям друзей в адрес усопшего, которые наполняют мою ленту, пока я пишу этот некролог? Наверное, потому, что город представляется мне тем важным местом, где слышны голоса всех. Где меньшинство имеет такое же право голоса, как и большинство, но и большинство не может быть отброшено за свою недостаточную артикулированность.

Ворох противоречий неизбежен в разговоре о любом мэре: уж больно широко поле его воздействия и чувствительно близко каждому. И хотя в целом ньюйоркцы Блумберга любят больше Джулиани, но и первому они обязательно припомнят джентрификацию и перекос экономики в пользу богатых, а второго, наоборот, помянут добром за отменное поведение 11 сентября, за Центральный парк, в котором стало можно гулять, и за Брайант-парк, где перестали ширяться. При этом в честь Фьорелло Ла Гуардии — мэра, который бился, наоборот, за легализацию марихуаны, — назвали аэропорт.

Лужкову вряд ли чего такого перепадёт, по крайней мере при власти, которая сама его в отставку и отправила.

Но это как раз хорошо сообразуется с гулом голосов вокруг покойного, где главным словом отчётливо звучит одно: «живой». И Москва была живая — особенно, конечно, в первое его десятилетие: дурная, дикая, опасная, буйная, но живая.

«Из унылого серого города, где по вечерам некуда пойти, зато по утрам у всех похмелье, она превратилась в полноценный мегаполис. Здесь много строят и много сносят. Пробки дикие, зато машины хорошие. Мусора много, зато купить можно всё. Реклама вульгарная, но всё ж не „Слава КПСС“ на каждом углу. По ночам стреляют, зато подсветка какая», — это я написал десять лет назад в предисловии к книге, посвящённой архитектуре лужковского времени.

И здесь-то, наконец, пора перейти к тому, что может быть оценено чуть более объективно, и к тому, что было его главной (до пчёл) страстью — архитектуре. Здесь тоже всё спорно (в новом поколении уже объявились фанаты «Дома-яйца» и «Наутилуса»), а единственно бесспорным фактом является то, что в нашей истории была архитектура петровская, екатерининская, александровская, была также сталинская, хрущёвская и брежневская, а вот ни ельцинской, ни путинской нет. А лужковская — есть. Почему — вроде бы понятно: Лужков долго метил выше, и архитектура была для него, как для нормального традиционного правителя, и средством репрезентации, и средством продвижения.

Конечно, любой историк скажет, что стилем эту архитектуру назвать никак нельзя, что это лишь тусклый извод постмодернизма. Да и престранный. Творческое, ироническое осмысление истории и среды (чем был первоисточник в Европе и Америке) здесь свелось к простодушному рифмоплётству.

Если рядом классицизм — мы готовим арку, если башня — башню ставь, к ней лепи колонны.

Однако вопреки своей ёрнической природе постмодерн стал в Москве официальной архитектурной политикой. Он удачно лёг на поиски национальной идентичности, которыми была занята распавшаяся империя. И первое, что приходило тогда на ум, — восстановить те связи, которые оборвались 1917 годом. С воцарением Лужкова на троне эти интенции стали нормой и поначалу звались принципом «средового подхода»: если здание строится в историческом центре, оно не должно сильно выделяться, лучше даже мимикрировать под контекст.

Но если в перестроечные годы борьба за сохранение дальнего прошлого была самым естественным способом борьбы с прошлым ближним (советским), то постепенно эти искренние порывы были Лужковым умело переплавлены в сугубо коррупционный механизм. Чем больше бюрократических препон в работе со старой застройкой, тем больше у чиновников возможностей на ней наживаться.

А ушлые архитекторы быстро расчухали, что если прилепить к проекту башенку, то проект пройдёт. Потому что Лужкову такое нравится. А теперь уже совсем легко свалить всё это на него — хотя кто рисовал-то все эти башенки, не Лужков же.

Хотя, конечно, его роль была исключительной. Он (как педофил в известном анекдоте) архитектуру действительно любил. И на каждом Градостроительном совете лично участвовал в обсуждении каждого проекта, формулируя по ходу общие принципы: «в центре строим под старину», «стекло только на окраинах», «нет плоскомордой архитектуре». Ничего порочного в этих принципах вроде бы и не было, как нет ничего странного в том, что в стране с неразвитой демократией от первого лица зависит больше, чем следовало бы. В конце концов, Миттеран тоже не всегда прислушивался. Но история с пирамидой Лувра потому и осталась на слуху, что была исключением: в основном «Большие проекты» Парижа шли через конкурс.

В Москве же архитектурные конкурсы были дымовой завесой — они проходили, но победитель ни разу не был допущен до реализации: систему Лужков отстраивал под себя и для своих.

И самым лучшим текстом, описывавшим лужковскую архитектуру, были не наши искусствоведческие измышления, а анонимная статья «Москва не сразу строится» 2004 года — автор её (Человек Без Галстука) до сих пор, что характерно, остаётся неизвестен. В этой статье не было ничего про постмодернизм, а было подробное описание системы архитектурных согласований: какие взятки, какого размера, в какие кабинеты заносятся. Я-то, наивный, думал, что у нас новые конструктивисты борются с новыми классицистами, и Юрий Михайлович тоже за что-то там борется, просто вкус у него такой дрянной: ну любит он Церетели, Шилова, Глазунова и тащит их лакировочный натурализм в архитектуру — всё сделаем, как было, только ещё лучше.

Но всё оказалось ещё проще. И я понял, что Лужков сознательно культивирует этот образ «крепкого хозяйственника», который, может, и не очень кумекает насчёт «измов», но за город искренне радеет. В этом образе было ещё кое-что, что грело Лужкова — даром что он и внешне был похож: маленький, крепенький, лысый и в кепке. Нет, не Ленин, конечно, но Хрущёв. И точно так же, как измученные жизнью в хрущёвках, мы забыли, что началась их эпоха с самых светлых намерений (а ведь до этого власть вообще не думала об обеспечении людей жильём), так и потом (нет, не сейчас, когда-нибудь!) мы вспомним, как велика была всеобщая ненависть к советской власти в начале лужковского правления, как всем искренне хотелось вернуться в то благословенное дореволюционное прошлое. И вспомнив — всё простим.

Но нет, Юрий Михайлович, так, наверное, не получится.

Единственное, что можно сказать в вашу защиту, — это то, что вам удалось удержать масштаб города.

Но тоже слишком дорогой ценой — выхолостив из него всякую подлинность, всякую настоящесть. Изобретя для этого такой жутковатый конструкт, как «снос с последующим воссозданием», чаще именуемый странным словом «новодел». Практика воссоздания утраченных памятников существовала в СССР и раньше (почти все пригородные дворцы Петербурга построены заново), но там всё-таки главной была точность воспроизведения. «Новодел» же — это когда старое здание воссоздаётся очень приблизительно, но зато обрастает подземными парковками и мансардными (неловко спрятанными) этажами. И это, к сожалению, осталось главным архитектурным изобретением Лужкова.

Нашли опечатку или ошибку? Выдeлите фрагмент и отправьте нажатием Ctrl+Enter.

Поделиться в соцсетях

По теме