, The Terraforming

Хелен Хестер — о коллективной борьбе за свободное время

Авторы: Анна Энгельхардт, Саша Шестакова

Время — это суть наших жизней и должно быть центральным объектом нашей борьбы, утверждает феминистская исследовательница Хелен Хестер. Поговорили с ней о том, кто ответственен за ксеногостеприимство на нашей планете и что не так с феминизацией труда.

Хелен Хестер — феминистская исследовательница, фокусируется на вопросах социального воспроизводства. Входит в коллектив Laboria Cuboniks, является соавторкой Манифеста ксенофеминизма и преподавательницей программы The Terraforming. В своей книге «Ксенофеминизм» Хестер разрабатывает концепцию «гостеприимства к чуждому», а также идею «воспроизводства, не заканчивающегося на биологическом». Сейчас Хелен изучает политики заботы и свободного времени для будущей книги After Work: The Fight for Free Time (в соавторстве с Ником Срничеком).

 

Кто в ответе за ксеногостеприимство на нашей планете

В Манифесте ксенофеминизма мы начинаем с того, что попытки артикуляции универсального обычно приводили к усилению раздутых безымянных частностей, когда, например, мужское принимают за бесполое, а белое — за безрасовое. Восприятие природы как бесконечного ресурса можно также считать частью наследия универсализма.

Однако манифест не отвергает идею универсальности, но пытается переопределить и переделать её. Мы предполагаем, что новые универсалии могут быть сконструированы снизу. Это важно, потому что без низового универсализма левым будет не хватать необходимых концептуальных методов для того, чтобы противостоять капитализму, экологическому кризису или глубоко укоренённым структурам угнетения.

Гостеприимство к различию — то, что я описываю в своей книге как «ксеносолидарность», — особенно важно в этом контексте. Вместо альянса со знакомым, схожим или соотечественником я призываю к направленной вовне солидарности с чуждым, пришельцем или незнакомцем.

Умение абстрактно рассуждать влечёт за собой и умение выходить из сферы сходства в сторону «ксено», то есть видеть вещи иначе и быть гостеприимными к различию. Это связано с планетарной перспективой. Вместо того чтобы видеть sapiens как приглашение к видовому шовинизму, мы могли бы воспринимать свою принадлежность к виду «человек» как возможность сместить приоритеты с себя и своих проблем на более широкие обязательства в отношении окружающей среды.

Я убеждена, что это умение абстрактно рассуждать связано с определённой ответственностью. Она простирается на отношения не только с другими людьми, но и с нечеловеческими формами жизни и экологиями, в которые мы включены. Другими словами, на нас лежит этическая обязанность создавать ксеногостеприимство. В результате построения связей с другими видами мы можем трансформироваться, получив доступ к распределённому сознанию. В таком случае именно homo sapiens лучше всего подойдут для того, чтобы смягчать множественные эффекты воздействия на планету. То, что обеспечивает нашу специфичность, позволяет нам видеть процессы в планетарной перспективе.

Джуди Чикаго, Сквозь цветок 2, 1973. © Judy Chicago

 

Что происходит за пределами дома для одной семьи

В нашей книге целая глава посвящена переосмыслению жилых пространств. Информацию для неё было особенно интересно и вдохновляюще искать из-за большого количества конкретных примеров, о которых можно поразмышлять. Сейчас в главе рассказывается в основном о Европе и Америке — нью-йоркских апарт-отелях, межвоенном социальном жилье во Франкфурте, Швеции и Красной Вене, типовой застройке американских окраин.

У нас не было возможности коснуться российских примеров, но во время моего курса на «Стрелке» один из студентов программы The Terraforming упомянул здание Наркомфина и попытки воплотить в нём некоторые идеи коллективного жилья. Как и во многих межвоенных примерах, которые мы рассматриваем в книге, в архитектуре здания много пространства было отдано общественным помещениям (от прачечных до библиотек), также уделялось особое внимание гендерной организации жилья. Однако многие помещения, которые должны были выполнять освободительные функции, в реальности часто отличались от того, что намеревались сделать архитекторы. Жители противились чужим идеям о том, какой должна быть «хорошая жизнь», и находили способы подстроить жильё под свои нужды. Кроме того, пространства, спроектированные как общественные и способные при необходимости расширяться, использовались для других целей, из-за чего были «съедены» и в какой-то момент потеряны.

Тем не менее такие эксперименты напоминают, что альтернативы действительно возможны. Они заставляют нас помнить, что дом для одной семьи — это не единственный вариант жилья. В книге мы отмечаем важную денатурализирующую роль, которую играют эти примеры. Ник и я пытаемся изучить то, каким образом пространственные отношения пересекаются с социальными, формируя условия, в которых происходит репродуктивный труд.

К вопросам неоплачиваемого репродуктивного труда и нуклеарной семьи наиболее полезные подходы были разработаны BIPOC философ_ками, активист_ками (аббревиатура расшифровывается как Black Indigenous People of Color; в русском языке нет ее устойчивого перевода, она обозначает людей, которые сталкиваются с расизмом, а также другими формами колониального угнетения. — Прим. ред.) и теми, кто находился в диалоге с их работой. Их тексты искусно рассматривают то, как биологическое и социальное воспроизводство сплетаются и производят определённые трудовые отношения, модели собственности и способы производства знания. Например, Лилит Маллингс очень проницательно анализирует комплексность несправедливого распределения «семьи». Семья была и остаётся одновременно пространством защиты и пространством контроля. А барьеры, препятствующие формированию нуклеарных семей, спровоцировали появление множества альтернативных систем родства. Однако и они были связаны с насилием, угнетением и принуждением. Работы Лилит Маллингс помогают понять, что, даже несмотря на то, что мы вдохновляемся примерами не-нуклеарных ячеек социального воспроизводства, нам не стоит попадаться в ловушку их романтизации.

Джуди Чикаго, «Рождение Троицы», 1983. © Judy Chicago

 

Почему все мы должны бороться за свободное время

Мне кажется важным привнести перспективу постработы в вопросы репродуктивного труда. Она пытается побороть доминирование этики работы, применяемой не только к оплачиваемому времени, но и ко всем аспектам нашей жизни.

Уход от одной формы труда, чтобы ещё сильнее связать себя с другой, не сделает нас более продуктивными. Это применимо тогда, когда мы говорим об отказе от социального воспроизводства для освобождения времени на оплачиваемую работу. Или же боремся против оплачиваемой работы, чтобы освободить больше времени на домашние дела. Это потенциальная ловушка. Где в такой повестке возможность человеческого процветания? Почему стремление уничтожить нудную работу в одном аспекте приравнивается к погружению в рутину в другом? Зачем эти процессы противопоставляются друг другу, вместо того чтобы становиться частью единой борьбы?

По моему мнению, более освобождающим подходом будет направить наше сопротивление на максимизацию свободного времени. Это возвращение к классическому требованию «времени на то, чего нам хочется», однако это требование настаивает на принятии во внимание вопросов гендерной политики.

Может оказаться, что некоторые люди в таких условиях сами выберут проводить время за заботой о других или оплачиваемой работой. Лично я бы хотела проводить больше времени с детьми или партнёром. Но я также не могу представить, что откажусь от некоторых центральных элементов моей очень привилегированной работы (поддерживать людей в разработке их проектов, делиться своими, читать, думать и пытаться собрать то, что я узнала, в нечто новое). В то же время нельзя заранее предположить, как поведут себя люди в радикально иных условиях. Мы не знаем, какими станут жизни, освобождённые от рабочей этики и гетеропатриархальной семьи. На нас надвигается целая бездна свободы.

Время — это суть наших жизней и само по себе должно быть центральным объектом нашей борьбы. Ник и я пытаемся балансировать между утопическим подходом и практическим изучением того, что можно сделать, чтобы создать более освободительную культуру работы. В конечном счёте мы строим наши рассуждения вокруг четырёх сфер: пространственные отношения дома, социальные отношения семьи, технологии социального воспроизводства и культурные ожидания, касающиеся «стандартов жизни». Мы сделали всё возможное, чтобы уйти от лозунгового предъявления требований, несмотря на то, что мне всё равно хочется призывать к разрушению дома и уничтожению семьи и заявлять: «Если мне придётся стирать, то это не моя революция».

 

Что не так с феминизацией труда

Идея феминизации предполагает не только увеличение количества работающих женщин, но также увеличение количества форм работы, ассоциирующихся с качествами, которые обычно считаются феминными. Зачастую эти качества оказываются присущи прекарному труду: вынужденная гибкость, непрочность положения, мобильность. Альва Готби отмечает в своих текстах: «Кажется, феминизированные условия труда стали лишь тогда политически релевантными, когда стали всеобщими, то есть касающимися белых мужчин».

Нам необходимо быть осторожными в том, как используется концепция феминизации, учитывая, что не существует единого «феминного» опыта труда. Класс, раса и множество других структур угнетения всегда влияли на то, как женщины взаимодействовали с работой. Опыт перенапряжённой родительницы, которой не хватает времени и которая может позволить облегчить себе жизнь, наняв помощницу по дому, разительно отличается от опыта этой нанятой женщины. Её труд может быть плохо оплачен, подвергаться гиперэксплуатации. Кроме этого, она не может обратиться к тем же стратегиям, чтобы справиться с наслаивающимися задачами заботиться и «зарабатывать на жизнь». Нам нужно быть внимательными для того, чтобы не сводить все различия к понятию гендера. А это значит, что мы должны критически относиться к понятию феминизации.

С другой стороны, концепция феминизации используется для описания изменений самого характера работы. Новые необходимые качества — мягкие навыки, эмоциональная гибкость, коммуникативность и склонность к заботе. И здесь важно поставить под вопрос процесс гендеризации. Ведь он создаёт радикальное различие между «мужской» и «женской» работой в тот самый момент, когда они предположительно смешиваются и когда их разделение подрывается.

Другими словами, идея «феминизации труда» рискует закреплением определённых способов производства гендера. Она определяет различные действия в соответствии с гендерными парадигмами. Я же считаю, что нам нужно избавиться от дискурсивной поддержки бинарной гендерной системы, отмеченной «феминностью» или «маскулинностью», и расчистить критическое пространство для освободительного уничтожения гендера.

Нашли опечатку или ошибку? Выдeлите фрагмент и отправьте нажатием Ctrl+Enter.

Поделиться в соцсетях

По теме