Оуэн Хазерли: «Площади ничего не создают, но многое делают возможным»

, Люди

Оуэн Хазерли — британский публицист, пишущий преимущественно об архитектуре. Хазерли видит в архитектуре политику и отказывается не любить то, что принято не любить. «Guardian» называет его одним из самых неоднозначных и острых на язык архитектурных критиков современности. Его первая книга, «Воинствующий Модернизм» (MilitantModernism), получила такой сильный резонанс, что по рецензиям невозможно понять, как его воспринимает критика. Свою лекцию на «Стрелке» Хазерли посвятил современным функциям площадей. Редакция не упустила возможности поговорить с ним и выяснила, что он думает о Красной площади, Санкт-Петербурге и Потсдамерплатц.

Где истоки вашего интереса к архитектуре?

Во-первых, я вырос в Саутгемптоне (город на южном побережье Великобритании — прим. ред.), а это интересное место. Интересное в самом скучном смысле слова. Саутгемптон бомбили во время Второй мировой войны, но его средневековый фундамент сохранился. Поэтому средневековый городской ландшафт там соседствует с бетонной архитектурой 1960-х годов. Ближе к воде находятся доки, и все это вместе создает очень яркий образ. Я рос в этих условиях и не мог не интересоваться тем, где я живу.

Во-вторых, я долгое время был безработным и сидел на пособии по инвалидности. В те дни я постоянно ходил по городу. Многие писатели, такие, например, как Ян Синклер, могут рассказать о том, кто жил на улицах Лондона и где совершил убийство Джек Потрошитель. Но они не скажут вам, на что вы смотрите. А мне стало интересно, на что же я смотрю. Я стал читать путеводители в библиотеке и создавал новые маршруты для прогулок, постепенно начал писать об архитектуре — она была интереснее всего остального. И пока писал, учился понимать ее, поэтому мои первые работы полны ошибок и неточностей. Мне нужно было придумать историю целиком — только тогда я мог что-то в ней исправить.

«Многие писатели, такие, например, как Ян Синклер, могут рассказать о том, кто жил на улицах Лондона и где совершил убийство Джек Потрошитель. Но они не скажут вам, на что вы смотрите. А мне стало интересно, на что же я смотрю.»

Tема этого года на «Стрелке» — «Повседневность». В своей первой книге «Воинствующий модернизм» вы писали об архитектуре брутализма и послевоенном жилищном строительстве. Верно ли, что интерес к этим темам обусловлен вашим собственным бытом?

Да, в этой книге я старался описать то, что заметил еще в 16 лет в центре Саутгемптона. Когда снесли башни, построенные Ричардом Сейфертом, и возвели на их месте здания, напоминавшие уменьшенные дома XIX века, я пережил странный опыт. Мне не был понятен этот «постмодерниcтский жест». В 16 лет для тебя современность — это будущее, научная фантастика и т.д. Мысль, что прогресс — это плохо, а нам всем нужно жить в кирпичных домах, приходит позже.

Обложка книги «Воинствующий модернизм»

Больше всего меня интересуют жилые здания. В Саутгемптоне сейчас много башенных зданий с подъемником между корпусами. Но жители часто вспоминают старый двухэтажный город. Меня всегда это поражало; я любил эту архитектуру, но не был уверен в том, что мне позволено ее любить. Когда я начал читать профессиональную литературу, оказалось, что нужно любить архитектуру 1960-х годов; чуть меньше — 1950-х, и на худой конец, дома, построенные в 1940-х. А потом вообще было решено, что эти здания любить нельзя, и их стали считать ужасной ошибкой.

Меня ошеломило, что мои чувства нелегитимны. Я любил эти здания не потому, что они были для меня родными. Мы много раз переезжали, но часто оставались в пределах двух микрорайонов, один был застроен коттеджами 1920-х годов, другой – домами 1960-х. Я оставался там даже летом, потому что любил этот район. 

«Оказалось, что нужно любить архитектуру 1960-х годов; чуть меньше — 1950-х, и на худой конец, дома, построенные в 1940-х. А потом вообще было решено,
что эти здания любить нельзя, и их стали считать ужасной ошибкой. Меня ошеломило, что мои чувства нелегитимны.»

Как возник сюжет про советские площади?

По счастливой случайности я начал работать над общей классификацией советских зданий. Дело в том, что моя девушка — полячка. Мы живем в Лондоне, но у нее есть квартира в Варшаве, и мы часто туда ездим, проводим там около четверти года. Варшава — умопомрачительный город, самый советский в Евросоюзе. Мы много ездили на поезде в соседние страны. Это дешево и легко, и потому мы тратили много времени на путешествия. Я начал описывать то, что видел; к тому времени я уже написал две книги о Великобритании, воссоздавая город за городом. Здесь я не мог сделать то же самое: в Польше — возможно, но не в других странах, потому что у меня не хватало информации. Сейчас я хочу сделать общую классификацию: описать площади, бульвары, жилые кварталы, деловые центры, памятники и т.п. Так что площади – это часть большой книги. Она должна выйти в свет следующей весной.

В чем, по-вашему, разница между площадями, спроектированными при социализме и капитализме?

Многие площади, о которых я пишу, имеют колоссальные размеры. Это огромная трата места. Такая расточительность в проектировке говорит о том, что из-за национализации собственности после 1917 года проблема жилищного устройства была снята. Можно было обсуждать строительные материалы и стоимость рабочей силы, не задумываясь о жилищном строительстве, собственности и девелопменте, об экономии места.
Площади оставались огромными вплоть до начала сталинизма: например, моя любимая площадь Дзержинского в Харькове (сейчас – площадь Свободы). Она необъятная; это вторая по размерам площадь в мире после Тяньаньмэнь. Ее построили в 1926 году. Это не капитализм, но и не обязательно социализм, ведь речи о жилье и домовладельцах нет. Однако с таким же размахом проектировались площади в Санкт-Петербурге и в Париже времен Наполеона III. Возможно, Наполеон и Петр Великий строили их наперекор интересам столичных жителей, но я не знаю точного ответа на этот вопрос.

1 / 3

Александрплатц, Берлин

2 / 3

Площадь Тяньаньмэнь, Бейджин

3 / 3

Площадь Свободы, Харьков


Похожим образом я сравнивал площади 1990-х годов (когда в Лондоне всем хотелось больше таких площадей, как в Сиене) с площадью Ричарда Роджерса. Часто новые площади как публичные пространства функционировали даже лучше. Конечно, многие из них абсолютно кошмарны. Площадь Гагарина в Москве производит большое впечатление, но во всех отношениях является огромной ошибкой. То же – с Потсдамерплатц в Берлине. Потсдамерплатц нужно сравнивать с Александерплатц: одна площадь построена в ГДР, другая — после 1989 года. На Потсдамер ходят только туристы. Там очень много торговых центров; все дороги проходят сквозь торговый пассаж: таким образом хотели создать живое и окупаемое городское пространство. Так всегда и бывает: «Он будет живым! Он будет живым!» — а потом оказывается, что после семи часов вечера место умирает. А на Александерплатц людно в любое время дня.

Есть ли в Москве площади, которые вам нравятся? Как насчет самой очевидной — Красной площади?

А чего же здесь не любить? Единственная неудачная часть Красной площади — та, что выходит к реке. За Васильевским спуском начинается большая дорога.Кажется, в Москве удалось осуществить то, что было задумано в Париже — вместо набережной вдоль реки идет дорога. Одно из достоинств Лондона в том, что река там стала публичным пространством. А здесь, как говорил Шарль де Голль, нужно все время ехать вдоль реки.

«Кажется, в Москве удалось осуществить то, что было задумано в Париже.»

Как вы думаете, способствуют ли площади формированию небольших сообществ? Как площади могут повлиять на них?

Площади ничего не создают, но многое делают возможным. Есть одна площадь в Вулидже (район Южного Лондона, находится в современном Гринвиче — прим. ред.) — ее построил Густавсон Портер, я его откровенно не люблю. Он перекроил площадь, которую я очень ценил. Это была обычная лондонская площадь, окаймленная большими деревьями. Единственное тихое местечко в городе — место, где я мог посидеть и почитать книгу. Первым делом Портер избавился от деревьев, закатал площадь в асфальт, поставил асфальтовые ступеньки, фонтанчики и гигантский телевизор. И я тогда подумал, что случилась беда, а через несколько лет заметил, что площадь очень хорошо функционирует: это — единственное место в Вулидже (кроме парочки кафе), где всегда сидят люди. Они смотрят телевизор — терпеть не могу телевизор. Но место стало не таким меланхоличным. Жизнь сейчас кажется куда более городской, чем раньше. Это не эстетично, но эффективно — тут не поспоришь. Однако возможностей для дополнительной коммуникации между людьми нет.
Я думаю, что реальная проблема приватизации — в том, что площади не принадлежат муниципалитету. Поэтому у них просто нет публичной функции. Хороший пример – площадь в Саутварке, о которой пишет Роуэн Мур в книге “Why we build”. Эта площадь опоясывает Сити-Холл (резиденцию администрации Большого Лондона — прим. ред.). Там было построено все, что нужно для комфортного пребывания, даже театр: я помню, как однажды ходил туда на плохую постановку «Кавказского мелового круга». В английском театре нельзя ставить Брехта — получается дерьмово. В общем, проектировщики очень старались сделать эту площадь публичной. Они считали, что там будет городская жизнь, поскольку там есть кафе, магазинчики и можно гулять возле Сити-Холла. «Он сделан из стекла, и можно наблюдать демократию за работой» — вот такое дерьмо. И конечно, это абсолютная собственность разработчика. Все больше и больше площадей в Лондоне становятся такими. И это не новость, а XVIII век. Меня всегда раздражает, когда люди одновременно любят Ричарда Роджерса и принца Чарльза. Единственная площадь, с которой я могу согласиться — это площадь в Большом Лондоне. Она огромная: по ней проходила железная дорога, но в 1940-е годы рельсы пустили на боеприпасы. Потом она стала открытой. Затем совет Большого Лондона ввел распоряжение убрать пути со всех маленьких площадей. Но все равно половина площадей в центре Лондона не стали публичными даже к 1980-м годам. Это возвращение к модели закрытой площади XVIII-XIX веков очень меня настораживает. Возрождая площадь в Большом Лондоне, никто не задумался о последствиях. Эстетически это здорово, но как публичное пространство — крайне плохо.

Каким вам видится идеальный формат публичного пространства?

Есть разные модели, которые в одних случаях работают, а в других — нет. Модернистские проекты с открытыми пространствами могут очень хорошо функционировать, но не всегда. Обо всех площадях, которые строились при одном политическом режиме в период 1970-1991 годов, говорят одно и то же. А на самом деле они все абсолютно разные. Все всегда зависит от контекста.

Нашли опечатку или ошибку? Выдeлите фрагмент и отправьте нажатием Ctrl+Enter.

Поделиться в соцсетях

По теме