Партнёр бюро Нормана Фостера — о планах на 2067 год

К юбилею Fosters + Partners архитектурный критик и преподаватель Московской архитектурной школы МАРШ Александр Острогорский поговорил с партнёром бюро Бруно Мозером, руководителем отдела Urban Design Group.

Бруно Мозер / Фото: Егор Слизяк / Институт «Стрелка»

Норман Фостер открыл своё бюро в 1967 году, следовательно, в только что наступившем 2017-м его компания отпразднует пятидесятилетний юбилей. За полвека «простому парню из рабочих кварталов Манчестера» удалось стать Притцкеровским лауреатом, лордом, построить одну из крупнейших архитектурных компаний в мире и полтора десятка самых известных на планете зданий. Во всяком случае, такова официальная версия, придерживаться которой желает, кажется, не только пресса, но и само архитектурное сообщество. Ведь Фостер осуществил мечту многих — построил успешный бизнес, оставшись узнаваемым публикой и признаваемым коллегами. Секрет успеха: Фостеру удалось конвертировать радикальные и утопические идеи 60-х — футуристические проекты Бакминстера Фуллера и Archigram — в реальные, осязаемые, привлекательные и приносящие заказчикам деньги и славу здания-иконы.

Опираясь на пройденный славный путь, руководитель отдела Urban Design Group в Foster + Partners Бруно Мозер, выступая на открытии лаборатории прототипирования городов будущего Shukhov Lab в Москве, в Высшей школе урбанистики НИУ ВШЭ, говорил о будущих 50 годах уверенно — новые рубежи для компании открываются на Луне и Марсе. Strelka Magazine воспользовался случаем и поговорил с ним о роли архитекторов в строительстве будущего и о том, стоит ли думать о будущем в принципе.

1 / 6

1971–1975 Willis Faber and Dumas Headquarters, Ипсвич, Великобритания. Офисный центр в Ипсвиче, одна из первых крупных построек бюро Фостера. Здесь он сразу заявляет себя мастером технологий — сплошной стеклянный фасад, здание растекается по своему участку, чтобы максимально эффективно его использовать. Эскалаторы, впервые использованные в таком качестве, поднимают сотрудников компании с первого этажа через атриум на самый верх, к террасе и бассейну. Для проекта было разработано стекло, отражающее свет и окружающий город днём, полупрозрачное в ночное время. Сегодня это памятник архитектуры, так что никакие изменения в нём невозможны, хотя архитекторы добивались обратного — гибкости внутреннего пространства.

2 / 6

1979–1986, HSBC Main Building, Гонконг. Фостеру, который сегодня известен как автор крупных зданий, было не так легко найти себе работу соответствующего масштаба в Великобритании. Первый небоскрёб ему заказали в Гонконге, интересы архитектора и заказчика совпадали: банку нужно было заявить о том, что остров становится новым мировым финансовым центром. Хотя в проектировании свою роль играли разные соображения (в том числе фэншуй), небоскрёб будто сошедшая со страниц Archigram мегамашина для работы стал визитной карточкой того, что журналисты окрестили «стилем хай-тек».

3 / 6

1984–1993, Carré d’Art, Ним, Франция. Музей, библиотека, культурный центр в Ниме — продукт программы децентрализации культуры, развёрнутой во Франции в 1980-х. Каждый город должен получить свой центр Помпиду, в Ниме он неизбежно должен был бы вступить в диалог с главной местной драгоценностью — Мезон Карре, одним из самых известных и хорошо сохранившихся храмов римской эпохи. Проект Фостера выиграл в конкурсе, в котором участвовали 12 архитекторов, включая Фрэнка Гери и Жана Нувеля, — приближались 90-е, эпоха архитекторов-звёзд.

4 / 6

1991–1997, Commerzbank Tower, Франкфурт, Германия. Постоянная экспозиция Музея архитектуры во Франкфурте начинается с пещеры, а заканчивается местным небоскрёбом Фостера — смешно, но попробуйте-ка придумать более понятный для публики ответ на вопрос, что такое архитектура. Здание Коммерцбанка считается первым эконебоскрёбом в Европе: естественное освещение и вентиляция здесь играют неожиданно большую роль для такого здания — всё ещё самого высокого в Германии.

5 / 6

1991–2003, мастер-план «Внутренней гавани», Дуйсбург, Германия. Дуйсбург — город, которому в XX веке пришлось нелегко. Один из центров промышленного региона Рур, он был сначала почти полностью уничтожен бомбардировками союзников во Второй мировой войне. В 70-х разразился кризис в сталелитейной и угледобывающей промышленности, и Дуйсбург, как и весь Рур, начал приходить в упадок. «Внутренняя гавань» — часть логистического хаба, сложившегося вокруг реки Рур, которую было решено превратить из портовой зоны во что-то радикально другое: привлекательный для девелоперов, бизнеса, жителей новый центр города. Проект стал одним из первых в ряду десятков, если не сотен подобных реноваций промзон, выходящих на реку, включая и наш московский ЗИЛ.

6 / 6

1992–1998, международный аэропорт, Гонконг. Один из важных талантов бизнесмена — не только привлекать новых клиентов, но и удерживать старых. Фостеру это часто удаётся. Здание банка стало в 70-х символом новой роли Гонконга, к 90-м этот успех потребовалось подкрепить соответствующей инфраструктурой — новым аэропортом. Построили его на отдельном острове, и Фостер постарался максимально облегчить и взаимодействие пассажиров, и работу комплекса. По сути, аэропорт — как в самом начале эры воздухоплавания (как тут не вспомнить, что и сам сэр Норман — пилот), — это гигантский ангар, к которому люди приезжают из города и сквозь который выходят к самолётам. Избавив крышу от сложного оборудования, архитекторы получили максимально открытое и прозрачное пространство площадью в 570 тысяч квадратных метров.

— Мы с вами сидим в помещении, в котором много лет проработал Владимир Шухов, — Норман Фостер о нём часто вспоминает, когда его спрашивают, кем он вдохновлялся в юности. Он даже вступался за башню на Шаболовке, когда её хотели разобрать. Однако Шухов, Бакминстер Фуллер, который был непосредственным учителем Фостера, Сергей Брин или Илон Маск сегодня — не архитекторы, а инженеры. Может, инженеры и есть главные герои человеческой истории, а архитекторам только иногда удаётся сделать упаковку для изобретений поярче? Есть вообще польза от архитекторов?

— Ха-ха. Нет, я всё-таки думаю, что архитекторы — это довольно важная профессия и польза от них есть. Но какой пример нам подают Шухов, Фуллер или, например, Фрай Отто, который получил Притцкеровскую премию в 2015 году? Когда вы думаете об эстетике, конструкции и инженерном решении одновременно, когда вы не отрываете их друг от друга — тогда удаётся создать действительно выдающиеся вещи, способные радикально менять образ жизни людей, наше восприятие города и современности. Их подход к делу, их энергию мы и сегодня можем видеть во многих проектах, и нам это сегодня очень нужно. Какими сложными структурами стали наши города, как они быстро меняются и развиваются — нельзя думать только об «организации пространства», как это часто говорят об архитектуре, хотя это очень важная задача. Чтобы достойно отвечать на вызовы современности, необходимо вместе работать архитекторам, дизайнерам, инженерам, специалистам по транспорту, социологам.

— Какую же скрипку в этом оркестре играет архитектор?

— Мы строим инфраструктуру, новое жильё и офисы, целые новые города. Этот процесс не прерывается, так что навыки архитекторов — я предпочитаю использовать более общий термин «проектировщик» — будут востребованны ещё долго. Хотя архитекторам лучше заниматься проектированием зданий, а вот проектирование городов оставить другим специалистам, для этих задач нужен очень разный набор навыков.

— Значит ли это, что архитекторы не должны, как это бывало раньше, предлагать новые, даже утопические, радикальные версии будущего городов? И нужны ли вообще сегодня утопии? Мы никак не можем вполне осознать, что современные технологии уже всё изменили.

— Для утопий место есть, только они перестают быть просто фантазиями, построенными преимущественно на том, как изменится внешний облик городов. Мы находимся в здании, которому больше ста лет, и оно всё так же хорошо служит людям. Но вид из этих окон теперь открывается совсем другой. И произошло ещё больше тонких изменений, скрытых от глаз, — в том, как мы взаимодействуем с городом. Появятся ли когда-нибудь летающие машины, о которых мечтали в прошлом? Или скорее люди вообще перестанут пользоваться машинами? Последнее было бы более существенным сдвигом, хотя не так впечатлило бы наблюдателя. В прошлом авторы утопических идей слишком часто обращались к тому, как будет выглядеть город будущего, а не к тому, как изменится его внутренняя жизнь, его софт.

— С вашей точки зрения, что будет меняться сильнее всего?

— Я не футуролог, но я согласился бы с теми, кто утверждает, что в течение десяти лет автономные автомобили, появляющиеся там, где нам нужно, сильно потеснят частный автотранспорт. Для этого есть уже термин, который стали довольно часто использовать, — service mobility — ситуация, когда мобильность перестаёт быть связана с владением средством передвижения. К вам подъезжает машина, везёт куда надо, высаживает, сама паркуется или едет к другому пассажиру и так далее. Меняется как будто одна вещь, незначительная — кто владелец машины, а улица, которую мы видим за этими окнами, будет выглядеть заметно по-другому.

— В своё время вы работали в исследовательских проектах London School of Economics над книгой The Endless City и конференцией Urban Age. А потом стали заниматься проектом города Масдар в бюро Foster and Partners. Как вы перешли от исследования довольно неприглядной реальности современных мегаполисов к тоже своего рода утопии?

— Суть этого проекта — предложить новое видение города региону, который больше полувека развивается в режиме, далёком от устойчивости. Доступность нефти и соответствующие финансовые возможности привели к тому, что ближневосточные города росли, очень неэкономно используя земельные ресурсы. Мы хотели предложить другую модель развития, причём использовать и все полезные решения, которые в этих городах встречаются, например узкие улицы с большим количеством тени, но избавившись от всех негативных последствий — большого количества личного автотранспорта, кондиционирования воздуха. Теперь, когда уже полностью построен и работает кампус Масдарского технологического института, можно измерить температуру воздуха, влажность, другие параметры и убедиться, что это среда для человека значительно более комфортная, чем во многих городах в этом климате.

1 / 10

1994–2000, Главный двор Британского музея, Лондон, Великобритания. Здание Британского музея, построенное по проекту Роберта Смёрка, — одно из первых в мире зданий, специально построенных для музея, открытого для широкой публики. Это и важнейший памятник архитектуры, и памятник культуре как таковой. Во внутреннем дворе ещё в середине XIX века была построена библиотека, и это усложнило перемещение по музею: двигаться можно было только внутри корпусов, выстроенных в каре, проходя один зал за другим, тогда как двор позволял бы значительно сокращать путь. Вечный соперник, Лувр, — первый номер в списке самых посещаемых музеев в мире — к этому моменту уже пережил значительную трансформацию, которая и решала логистические проблемы, и придавала дворцу более современный облик благодаря знаменитым стеклянным пирамидам архитектора Йео Мин Пея. Накрыв двор исторического Британского музея новой с иголочки стеклянной крышей (6 тысяч квадратных метров, 478 тонн металла, 315 тонн стекла, 3 312 панелей), Фостер и сам окончательно вошёл в историю: за год до завершения проекта он получил Притцкеровскую премию.

2 / 10

1992–1999, реконструкция Рейхстага, Берлин, Германия. После объединения Восточной и Западной Германий новое-старое государство нуждалось в таком же сложном символе власти — и новом, и старом, и отсылающим к традициям, но ни в коем случае не к традициям XX века, и устремлённом в будущее. Здание Рейхстага, построенное в конце XIX века, в этот момент было просто памятником архитектуры в не самом лучшем состоянии, и выбор его в качестве места для заседаний парламента неизбежно означал широкомасштабные ремонтные работы. Фостер принял участие в конкурсе, вышел во второй тур с проектом, который прозвали в честь фильма Вима Вендерса — «Небо над Берлином». Сверху Рейхстаг накрывала (почти так, как это сделали в это же время Христо и Жан-Клод со всем зданием) стеклянная оболочка. На это у правительства не было денег, и финалистов попросили упростить свои предложения, но не сказали при этом, на какой бюджет ориентироваться. Фостер правильно понял намёк — и просто начал всю работу сначала. В результате возник знаменитый купол, открывающий вид на зал заседаний внутри здания и на окружающий его объединённый город, символ открытости власти, обновления страны, становящейся центром тоже объединённой Европы.

3 / 10

1997–2004, 30 St Mary Axe, Лондон, Великобритания. «Огурец», «фаллоимитатор», и прочая, и прочая — небоскрёб был произведением инженерного искусства, выводящим тему экологичного офисного здания на новый уровень. Форма рассчитывалась в том числе по результатам испытаний в аэродинамической трубе: ветер должен был так правильно обтекать здание, чтобы минимизировать ветровые нагрузки, но давать максимум возможностей для экономии на вентиляции, отоплении и охлаждении. Начало этому пути было положено ещё в 1971 году учителем Фостера, гениальным инженером и футурологом Бакминстером Фуллером, в его проекте «Климатрофис» — адаптации геодезического купола под нужды бизнеса. Но есть и ещё пара важных достижений в проекте. Во-первых, это был следующий шаг в развитии образов так называемого хай-тека. Раньше высокие технологии в архитектуре становились художественным приёмом благодаря тому, что делали здание похожим на двигатель со снятым кожухом, на робота, на сложный прибор. Теперь — не случайно в это же время на рынок выходит и iMac — высокие технологии именно потому высокие, что их не видно. Во-вторых, «Огурец» стал первым небоскрёбом нового поколения в Лондоне, открывая, таким образом, войну с Нью-Йорком за глобальное экономическое лидерство.

4 / 10

1993–2004, Виадук, Мийо, Франция. С определённого момента Фостер стал архитектором, все или почти все проекты которого так велики, сложны и дороги, что неизбежно являются частью масштабных политических и экономических процессов. Например, объединения Европы. Хотя строительство моста через реку Тарн было частью плана развития автодорог Франции ещё с 70-х годов, именно усиливающаяся связь Франции с Северной Европой и Южной придала проекту энергии. Проектирование, строительство и эксплуатация моста (на правах концессии, сроком на 75 лет) были объединены и разыграны на одном тендере — нет сомнений, что присутствие в составе победившего консорциума бюро Фостера имело значение для государственной комиссии.

5 / 10

2000–2006, Хёрст-тауэр, Нью-Йорк, США. Построить небоскрёб на родине небоскрёбов — это задача непростая, как и решить, что такое небоскрёб XXI века, как и начинать его строить сразу после 11 сентября. Новый офис забрался на старый, построенный ещё в 1928 году. Тогда получилось только шестиэтажное здание, основание башни, похожей чем-то на московские высотки. Потом случилась Великая депрессия, стройка остановилась. В 2000-м, как раз накануне новых кризисов, корпорация Хёрста вернулась к теме башни, но теперь её предстояло поставить на памятник архитектуры. Чтобы облегчить конструкцию, за основу взяли изобретённую как раз Шуховым диагонально-сетчатую конструкцию — это позволило сэкономить 20 процентов стали, причём большая часть этой стали была результат вторичной. Кроме того, Хёрст-тауэр тоже нарекли (спустя десять лет после Коммерцбанка во Франкфурте) «первым эконебоскрёбом» на Манхэттене: он собирает дождевую воду, экономит энергию и заработал немало очков (хотя их и не хватило на сертификат) по системе LEED.

6 / 10

2007, Масдар, Абу-Даби, ОАЭ. Город-эксперимент, город-лаборатория, город-выставка под открытым небом. Озабоченные предсказаниями скорого наступления эры без углеводородов, шейхи захотели исследовать вопросы альтернативной энергии. В результате получилось что-то среднее между Кремниевой долиной и ВДНХ: и исследовательский институт, посвящённый «зелёным» технологиям есть, но и привкус потёмкинской деревни посреди пустыни. Главная амбиция — снизить до минимума энергетические затраты в городе, а в этом климате это в первую очередь охлаждение. Сам профиль улицы, её ширина, высота домов — решения, подсказанные вернакулярной архитектурой, умноженные на специально разработанный материал, плюс поля солнечных батарей вокруг, электромобили как общественный транспорт. Завершение проекта из-за кризисов всё время откладывается, а за это время уже и новые технологии появились — так что вполне может оказаться, что к своему завершению Масдар уже точно превратится в ВДНХ.

7 / 10

2006–2010, Хан-Шатыр, Астана, Казахстан. Этот проект, как и ещё один в Астане, фанаты Фостера предпочитают не замечать: это хотя и технически сложный объект (упражнение на не очень любимую Фостером тему мембран), но и этически тоже непростой. Могут ли архитекторы сотрудничать с диктаторами? Арабские шейхи на фоне Назарбаева выглядят на Западе почти своими. Зато для нас это хороший сигнал, ведь, если вспомнить о символической роли архитектуры Фостера, всегда обозначающей определённые ситуации роста, успеха, власти, мы увидим — вот кто на самом деле конкурент России на постсоветском пространстве.

8 / 10

2012–2015, Станции на Луне и Марсе. Вместе с Европейским космическим агентством и NASA архитекторы попытались разработать станции для жизни и работы на Луне и Марсе. Всё делается роботами — в специальном модуле они высаживаются на поверхность Луны или Марса, после чего сам модуль превращается в основу здания, а роботы собирают грунт и превращают его в пыль, которую лазером «запекают» на поверхностях модулей. Получается что-то вроде мазанки, были даже проведены тесты на материале, похожем по структуре на лунный грунт.

9 / 10

2015, Redline, Руанда. Одна из самых больших проблем африканских стран — инфраструктура, в первую очередь дороги. Деревенские или полудеревенские общины могут при этом обеспечить себя многим необходимым на месте, и только лекарства им всё равно нужно возить из города. Решение проблемы — беспилотники и дронопорты, причём такие, которые местные жители могут построить себе сами. Образец кирпичного свода довольно сложной формы для дронопорта был построен в этом году на Венецианской архитектурной биеннале. Это первый проект, выполненный The Norman Foster Foundation — некоммерческой организацией, которая, по-видимому, станет главным занятием Фостера, не принимающего уже активного участия в делах бюро.

10 / 10

2016, Fuel Station of the Future, Nissan и Foster+Partners. Сотрудничество автоконцерна и архитекторов началось странно: Nissan обратился в бюро с просьбой нарисовать заправочную станцию для электромобилей. Понятно, что просьба была продиктована соображениями пиара, ведь к архитекторам (почему-то) публика относится лучше, чем к крупным корпорациям. Однако в ответ Nissan получил целое семейство решений, превращающих город в одну большую батарейку для автомобилей, и сами автомобили становятся батарейками тоже. Все заряжают всех, ничто не стоит на месте без дела, почти вечный двигатель. Успех на автосалонах был обеспечен, но масштабов Tesla не достиг.

— Однако проект изначально противоречив: трудно назвать эффективным использованием ресурсов строительство целого города с нуля. Удалось ли выполнить поставленные задачи, как сейчас развивается Масдар?

— Мы построили институт со всеми лабораториями, пространствами для студентов, и на этом наше непосредственное участие в проекте завершено. Конечно, вокруг этого проекта и его целесообразности, вокруг самой темы устойчивого развития городов было и будет немало споров. Я думаю, что очень важно в какой-то момент переходить от слов к делу, от проектирования — к реализации. Надо проверять теорию практикой. Важно было увидеть, что определение параметров «устойчивости» сильно зависит от того, в какой части света вы находитесь, что в этом регионе является самой большой проблемой, какая технология будет самой эффективной. Или что город нельзя построить, если относиться к нему только как к девелоперскому проекту. Так можно построить отдельные здания, но в городе есть много других слоёв, которые вы должны объединить. Инфраструктура, в том числе транспортная, в Масдаре не возникала так быстро, как мы планировали. Городская система общественного транспорта и региональная не были синхронизированы в своём развитии, и это тормозит развитие всего города, потому что он не может быть изолирован от своего окружения.

— Что происходит с профессиональным образованием в этой сфере, как оно меняется? Вот вы приехали на открытие одного нового образовательного проекта, а я беру интервью для журнала другого...

— Мир очень ускоряется и усложняется, и надо делать образование всё более мультидисциплинарным. Это не значит, что нужно сократить часы на собственно проектирование или отказаться от него как от образовательной дисциплины вообще. Но надо искать способы связать проектирование с более глубоким пониманием города с точки зрения других дисциплин, и я думаю, что это как раз взгляд, который можно найти у Шухова. Надо разбираться в социологии, транспорте, инженерном деле, видеть город как структуру, а не просто «делать красиво».

— Мы всё время слышим от представителей других наук, что они не понимают, куда катится этот мир — «всё так быстро меняется». Чему же у них учиться?

— Это, наверное, я должен спросить у вас, у тех, кто работает в образовании! В нашей практике — я руковожу направлением Urban Design в Foster and Partners — мы стараемся посмотреть на задачу с максимального количества точек зрения. Включая экономику, реалии мира бизнеса — кому-то придётся платить за всё, что мы спроектируем, и лучше бы наши идеи были нужны хотя бы некоторым людям. Мы должны очень хорошо подумать не только о пользователях зданий, но и о тех, кто находится в пространстве между ними. У нас очень небольшая команда, но в ней есть ландшафтные архитекторы, планировщики, антропологи, экономисты и много других специалистов. Не могу сказать, что мы можем ответить на любой вопрос, но мы очень стараемся сформировать сбалансированное видение каждого проекта, найти общий язык со всеми заинтересованными сторонами.

Фото: Егор Слизяк / Институт «Стрелка»

— А как вы оцениваете эффективность урбанистических проектов? Они часто так долго длятся и зависят от такого количества внешних факторов, что даже непонятно, что считать успехом, а что — неудачей.

— Один из способов — смотреть на поведение пользователей. Если они довольны, если людей много, значит, наверное, вы всё сделали правильно. Сейчас для меня таким примером служит Трафальгарская площадь, которая была переделана по нашему проекту в 2003 году. Другой показатель — когда клиенты возвращаются. Мы очень много работали с Дуйсбургом, например, разрабатывая мастер-план, мы всесторонне изучили ситуацию, разработали решение, участвовали в его внедрении. Но, конечно, одного рецепта нет, каждый случай уникален. С одной стороны, то, что мы пытаемся сделать, благодаря технологиям, в том числе таким, как GIS, — стать более объективными при принятии решений. Сегодня мы можем получить о любом месте большой объём данных, которые сильно меняют наши представления и открывают нам глаза на такие аспекты ситуации, о которых мы не подозреваем. Но также очень важно не давать данным полностью захватить наше внимание — важно и просто выходить на улицы, разговаривать с людьми. Цифры не скажут нам того, что скажут люди. В любом случае вы должны быть готовы менять свои решения на лету, потому что ситуация меняется быстрее, чем вы могли бы предположить в начале пути. Наконец, мы пытаемся интегрировать все наши знания в прямом смысле — мы работаем в офисе без стен, обмен идеями идёт постоянно. Хотя у нас очень небольшая группа, всего десять человек, мы работаем в компании вместе с полутора тысячами специалистов. Мы занимаемся проектами стратегического планирования развития городов, мастер-планами, проектами развития городской среды. Но, конечно, мы консультируем коллег, даже если они приходят с проектом одного здания, но им нужно понять, как оно должно взаимодействовать с городом, как его лучше встроить в контекст, или проанализировать транспортные или пешеходные потоки.

— Вы будете говорить в своей лекции о том, что, возможно, будет делать компания Foster + Partners в 2067 году, когда бюро исполнится сто лет. Вероятно, тогда это будет одна из старейших архитектурных компаний в мире. Что это значит — иметь такой опыт за плечами? Что изменилось за первые полвека, что должно измениться за вторые?

— Я думаю, что дух основателя в компании силён, он собрал вокруг себя отличную команду, которая сегодня продолжает его дело, хотя сам Фостер не занимается каждым проектом. Это удивительно, ведь, фактически, компания выросла до таких размеров, стала такой известной — а начиналась, можно сказать, с чистого листа. Можно проследить, как появлялись, как менялись темы внутри компании, к которым мы постоянно возвращаемся, чтобы сделать следующий шаг. Мы поддерживаем хорошие отношения со многими клиентами и можем вернуться в здания, нами спроектированные, чтобы увидеть, как они живут сегодня. Цельность процесса сохраняется и благодаря комитету  Design Board, через них проходят все проекты. Главное, мы хотим всегда быть на переднем крае, как и Норман Фостер в своё время, но понимаем, что делать офисный комплекс в Нью-Йорке или школу в Африке — это разные задачи, и надо стремиться к разным горизонтам.

Текст: Александр Острогорский

Нашли опечатку или ошибку? Выдeлите фрагмент и отправьте нажатием Ctrl+Enter.

Поделиться в соцсетях

По теме