«Город-коллаж»: столкновение парадных подъездов, изящных мыслей, задних дворов и оспы

, Среда

Автор: Юлия Печенкина

В издательстве Strelka Press вышла книга историка Колина Роу и архитектора Фреда Кеттера «Город-коллаж». Для них город, который преследует нас в научно-фантастических комиксах, фильмах и утопиях, — это «деспотизм науки». Противоположный взгляд на городское пространство «не глазами высокомерных псевдофилософов, а так, как предпочитают его видеть массы», то есть реальным и до боли знакомым, вызывает у авторов не меньшее отвращение. Взамен они предлагают «город-коллаж», где соседствует архитектура разных эпох, память о прошлом, внимание к настоящему и фантастические видения будущего. Обложка книги, как и манифест авторов, выглядит как коллаж из самых жизнеспособных фрагментов городов. Strelka Mag публикует отрывок из книги о том, как теряли своё значение главные радости жизни — солнце, воздух и зелень.

 

КРИЗИС ОБЪЕКТА: КАТЕГОРИЯ ТЕКСТУРЫ

По замыслу, современный город должен был стать достойным домом для благородного дикаря. Существу столь целомудренному полагалось столь же целомудренное место жительства; и если когда-то давно благородный дикарь вышел из леса, то, чтобы сохранить его сверхволевую невинность и добродетели, в лес его и следует вернуть.

Может показаться, что подобный аргумент был решающим психологическим обоснованием Лучезарного города, или Zeilenbau, то есть типа города, который, в своем окончательном виде, был буквально задуман словно исчезающим в пейзаже. По мере необходимости здания возникают как тонкие и ненавязчивые — насколько это возможно — вторжения в природную среду; приподнятые над землей, здания стараются допускать как можно меньше контакта с потенциально пригодной для возделывания почвой; и хотя здесь имеет место попытка преодоления земного притяжения, что-то подталкивает нас увидеть в этом еще и комментарий на тему опасности продолжительного существования любых видимых артефактов.

Предсказанный современный город, таким образом, можно рассматривать как промежуточный эпизод, проект, который, по замыслу, в конечном счете позволит восстановить первозданную природную среду.

Солнце, воздух, зелень — главные радости жизни. Деревья, друзья человека, стоят круглый год. Город пронзают огромные многоквартирные дома. Ну и что с того? Они скрыты за рядами деревьев. Природа включена в договор об аренде.

Ле Корбюзье. Лучезарный город, 1930

Это была мечта о постоянном возвращении к природе — акте, который очевидно казался (и кажется) настолько важным, что при любой возможности образы этой утопии подчеркивали свое полное отстранение, символическое и физическое, от каких-либо аспектов существующего контекста, который, как правило, рассматривался как загрязнение, как нечто нездоровое и с моральной стороны, и с точки зрения гигиены. Отсюда комментарий Льюиса Мамфорда к одной из иллюстраций в его книге «Культура городов»:

Задний фасад красивого здания в Эдинбурге; барачная архитектура с видом на глухую стену; типичное безразличие к виду сзади, характерное для театральных декораций. Архитектура парадных подъездов. Тончайший шелк, дорогие духи, изящные мысли и немного оспы. С глаз долой — из сердца вон.

Современное функциональное планирование отличается от чисто формального решения плана, честно и со знанием дела разрабатывая каждую сторону здания, стирая вопиющее различие между фронтом и тылом, наличным и неприличным и создавая сооружения гармоничные с любой точки зрения.

Этот фрагмент, с поправкой на специфическую риторику Мамфорда, дает нам классический пример рассуждений, характерных для межвоенного периода. Основные критерии тогда — честность и гигиена, город личной выгоды и тесноты должен исчезнуть; вместо традиционных уловок и принуждения должно быть установлено видимое и рациональное равноправие частей — равноправие, которое требует открытости и может быть интерпретировано и как причина, и как следствие человеческого благополучия вообще.

Проект застройки Южного района Амстердама, 1934

Конечно, приравнивание заднего двора к моральному и физическому нездоровью — когда закрытость противопоставляется открытости с наделением их отрицательными и положительными качествами («изящные мысли и оспа» — как будто одно автоматически следует из другого) — можно проиллюстрировать примерами из множества других источников; и в рамках столь характерного для XIX века мотива «пляски смерти» сложно придумать более убедительный аргумент, чем чучело человека во дворе зараженного холерой дома. Визуально мыслящие архитекторы и градостроители, увлекшись трофеями и триумфами культуры, репрезентацией общественной сферы с ее парадными фасадами, в большинстве своем бесстыдно пренебрегали не только приятными возможностями, но, хуже того, важнейшими основами санитарии того более интимного мира, в котором на самом деле существуют «реальные» люди, люди, заслуживающие того, чтобы о них позаботились. И если развить это утверждение, перенеся его с архитекторов на прагматичных и бесчувственных капиталистов, общий смысл от этого изменится несущественно.

Но если принять эту некогда негативную и важную критику традиционного мегаполиса и допустить, что Париж XIX века — это олицетворение зла, то в качестве примера зарождающихся альтернативных концепций можно было бы привести проект реконструкции Южного района Амстердама; оба этих примера мы без труда найдем у Зигфрида Гидиона.

Планировка Османа, увиденная с высоты птичьего полета или с воздушного шара, до такой степени похожа на аэрофотосъемку Амстердама Берлаге, что практически не нуждается в комментарии. Обе ситуации подчинены эстетике французского регулярного парка XVII века с его ronds-points и pattes-d’oie; и, таким образом, в каждой из них крупные артерии сходятся в некоторой, допустим, значимой точке, очерчивая треугольную территорию как пространство, подлежащее застройке или заполнению. Но именно на характере заполнения сходство этих двух ситуаций заканчивается. Ибо если в величественном и бесчеловечном Париже эпохи Второй империи логикой внутриквартальной застройки можно было пренебречь, если застройку можно было редуцировать до абстрактного объема, как у деревьев в саду Ленотра, то в сознательной Голландии начала ХХ века настолько нерегулярная и обобщенная городская ткань была категорически невозможна.

Ле Корбюзье. Проект городского центра в Сен-Дьё, 1945, перспектива

В итоге французский прототип в Голландии обернулся конфузом. В Амстердаме была предпринята реальная попытка создать более комфортную жилую среду. Воздух, свет, перспектива, открытое пространство — все было доступно; все было готово для государства всеобщего благоденствия, и поразительным образом ничего не получилось. Два широких проспекта, при всей амбициозности интервенции, выглядят неуверенными придатками. Им не хватает чрезмерности, чванливости и самоуверенности парижских прототипов. Это одна из последних патетических попыток осмысления понятия улицы; и аккуратные поправки, внесенные под влиянием объединения «Де Стейл» и экспрессионистов, не решают проблемы. Они стали не более чем неуверенными подпорками для отмирающей идеи, ибо в споре между объемом и пустотой оказались избыточными; и отсылки к классическому Парижу сегодня потеряли смысл. Просто эти проспекты необязательны. Их фасады никоим образом не прочерчивают актуальную границу между общественным и приватным. Они эфемерны. И безуспешно пытаются скрыть гораздо больше, чем фасады Эдинбурга XVIII века. Ибо теперь важной реальностью стало то, что лежит за ними. Матрица города трансформировалась — то, что было непрерывным объемом, превратилось в непрерывную пустоту.

Разумеется, и провал, и успех Южного района Амстердама, так же как и многих других подобных проектов, мог только активизировать сознание; но в чем бы ни заключались сомнения (неудача всегда больше способствует пробуждению сознания, чем успех), надо сказать, что логический скептицизм не мог справиться с этой проблемой еще по крайней мере лет десять. А значит, до конца двадцатых годов улице как обязательному компоненту культуры все еще отводилась ведущая роль, в результате чего определенные выводы так и не были сделаны.

Поэтому вопросы, кто и что создал, в точности когда и где, сейчас не важны. «Современный город с трехмиллионным населением», различные проекты русского авангарда, поселок Даммершток около Карлсруэ и пр. — все они датированы; а признание чьего-то первенства, похвала и/или порицание не входят в круг задач настоящей работы.

Главное, что к 1930 году распад улицы и всего высокоорганизованного общественного пространства казался уже неизбежным. Тому было две серьезных причины — появились новая рационализированная форма жилья и новые правила дорожного движения.

Ибо если конфигурация жилой застройки теперь развивалась изнутри наружу, исходя из логических потребностей индивидуальной жилой единицы, то она не могла больше подчиняться внешнему давлению, так как общественное пространство снаружи превратилось в функциональный хаос и уже фактически потеряло смысл.

Таковы были, казалось бы, безошибочные выводы, на которых базировалось построение современного города; но, помимо основных аргументов, очевидно существовала возможность внедрения усовершенствований второго уровня. Так, новый город мог получить дополнительные обоснования с точки зрения науки или спорта, демократии или равенства, истории и отсутствия предрассудков, частных автомобилей и общественного транспорта, технологий и реакций на общественно-политический кризис. И так же как и сама идея современного города, почти все эти аспекты, в той или иной форме, до сих пор актуальны.

Ну и конечно, они подкрепляются (возможно, подкрепление не самое точное слово) другими аргументами. «Здание похоже на мыльный пузырь. Мыльный пузырь выйдет совершенно гармоничным, если дыхание было хорошо распределено, если изнутри был дан верный импульс. Внешнее есть результат внутреннего». Эта усыпляющая полуправда оказалась одним из самых убедительных высказываний Ле Корбюзье. Должно быть очевидно, что оно не имело практически ничего общего с практикой. Если это высказывание безупречно с точки зрения академической теории купольных и сводчатых зданий, то в качестве универсального суждения оно лишь поддерживает представление о здании как свободно стоящем выпуклом объекте; не более того.

К тому же подводит и Льюис Мамфорд; но если для Тео ван Дусбурга и многих других было самоочевидно, что «новая архитектура будет развиваться пластично во всех направлениях», то завышенный интерес к зданию как «оригинальному», отдельно стоящему объекту (актуальный и сегодня) теперь нужно было увязать с рассматриваемым параллельно предложением избавляться от зданий («Город пронзают огромные многоквартирные дома. Ну и что с того? Они скрыты за рядами деревьев»). И если здесь мы представили эту ситуацию в духе типично корбюзьеанского противоречия самому себе, то есть все основания признать, что мы встречаемся с этим противоречием на каждом шагу. Действительно, в современной архитектуре гордость за объект и желание скрыть за этой гордостью собственную рвущуюся наружу гордыню — явление настолько сверхъестественное, что совсем не оставляет места сочувствию.

Но фиксация на объекте в современной архитектуре (объекте, который и не объект вовсе) представляет для нас интерес сегодня только постольку, поскольку мы говорим о городе — городе, который должен был испариться.

Ибо в своем нынешнем, невыпаренном виде современный город, ставший скоплением бросающихся в глаза, несоизмеримых объектов, является таким же проблемным, как и традиционный город, место которого он собирался занять.

Южный район Амстердама, вид с высоты птичьего полета, фото около 1961

Давайте для начала устраним теоретическую неточность: существующее здание является объектом по определению. Попытаемся совместить это предположение с подозрением, что здания как творения рук человеческих имеют исключительно декоративное назначение, что губительно для окончательного духовного освобождения. Затем давайте попробуем поставить потребность в рациональной материализации объекта и параллельную необходимость его дезинтеграции рядом с очевидным ощущением, что пространство в некотором роде более возвышенно, чем материя, и что если утверждение материи неизбежно выглядит неуклюже, то утверждение пространственного континуума только способствует удовлетворению требований свободы, природы и духа. А теперь давайте расширим эту — теперь уже общепринятую — тенденцию боготворить пространство при помощи другой не менее распространенной гипотезы о том, что если пространство возвышенно, то бесконечное природное пространство должно быть куда более возвышенным, чем любое абстрактное и структурированное пространство; и наконец, давайте еще усложним этот и без того не совсем ясный вопрос, предположив, что пространство в любом случае гораздо менее значимо, чем время, и что излишняя активность — особенно в ограниченном пространстве, — скорее всего, тормозит процесс развертывания будущего и естественного становления «универсального» общества.

Вот лишь некоторые противоречия и фантазии, которые сопровождали и продолжают сопровождать идею города современной архитектуры; и хотя они могли бы, наверное, превратиться в обнадеживающий рецепт спасения, как уже говорилось, довольно скоро стали возникать сомнения в правильности этой идеи (даже когда попытки реализации этого города, пусть безупречные, были лишь фрагментарными).

Возможно, эти сомнения были еще не до конца сформулированы, и сложно сказать, коснулись ли они общего восприятия и состояния общественной сферы; но если на конгрессе CIAM 1933 года в Афинах были сформулированы основные принципы построения нового города, то к середине сороковых от такой догматичной уверенности ничего уже не осталось. Ибо ни ситуация, ни объект никуда не исчезли; и на конгрессе CIAM 1947 года под названием «Сердце города» сквозила нарастающая неуверенность. В самом деле, рассмотрение темы «городского ядра» само по себе уже указывает на определенную перестраховку и, возможно, говорит о начале признания того факта, что идеал тотальной нейтральности или всеобщего равенства был труднодостижим или едва ли желателен.

Нашли опечатку или ошибку? Выдeлите фрагмент и отправьте нажатием Ctrl+Enter.

Поделиться в соцсетях

По теме